Елизавета решила не исправлять.

— А вы хуже скрываете интерес, чем прежде.

Женщина помолчала. Потом тихо рассмеялась — не весело, а как человек, получивший неожиданный ответ и пока ещё не решивший, опасен ли он.

— Дайте мне хотя бы капли от слабости, — сказала она. — Самые обыкновенные.

— Разумеется.

Елизавета повернулась к полке, но не потеряла женщину из виду. Выбрала простую, безвредную микстуру, такую, какую действительно могла бы отпустить для мнительной дамы без серьёзного риска. Пока она наливала состав, женщина продолжила, будто невзначай:

— Говорят, покойная княгиня в последние недели жаловалась не только на сердце.

— Много говорят.

— А вы слушаете?

— Только тех, кто способен платить и не задаёт лишних вопросов.

Женщина подошла ещё ближе.

— Лишние вопросы иногда спасают жизнь.

— А иногда укорачивают чужую.

Эта фраза всё-таки достигла цели. Под вуалью мелькнула настоящая реакция — быстрая, злая. Значит, ей не нравилось, когда правила разговора менялись не в её пользу.

— Осторожнее, — сказала она тихо. — Вы уже один раз оказались в воде.

Елизавета поставила флакон на прилавок так ровно, что стекло даже не звякнуло.

— А вы уже третий раз появляетесь там, где потом кто-то умирает, исчезает или врёт, — ответила она. — Думаю, осторожность сейчас нужнее вам.

Женщина замерла.

За ширмой в подсобке Параска чихнула — громко, не к месту, почти спасительно. Обе одновременно повернули головы на звук, и напряжение на миг ослабло. Ровно настолько, чтобы вторая сторона снова стала осторожной.

Дама вынула кошелёк. Монета легла на прилавок. Слишком большая для такой мелочи.

— Сдачи не надо, — сказала она.

— Мне не нужны переплаты.

— Тогда считайте это извинением за назойливость.

— Извинения я тоже не принимаю без необходимости.

Елизавета отодвинула лишнюю монету обратно. Женщина не спорила. Взяла флакон, спрятала в муфту и уже повернулась к двери, когда будто бы вспомнила что-то важное.

— Ах да. Если бы вы вновь увидели фарфоровый сосуд с синей росписью и странным следом у горлышка, не нюхайте его слишком близко. Некоторые составы любят не только губы, но и дыхание.

После этого она ушла.

Дверной колокольчик качнулся, отозвался коротко и смолк.

Елизавета несколько секунд стояла неподвижно. Потом медленно выдохнула. Женщина не просто проверяла её. Она знала о фарфоровом флаконе. Знала, что Елизавета увидела след. Знала — или догадывалась — о её способе думать. Это уже было не наблюдение издали. Это был почти разговор двух людей, каждому из которых известно больше, чем он позволяет себе произнести.

— Господи Иисусе, — выдохнула Параска, высунувшись из-за занавески. — Кто ж это такая?

— Если бы я знала, день был бы легче, — сказала Елизавета.

— Не нравится она мне.

— Мне тоже.

— А смотрит будто барыня, а говорит как… — Параска запнулась. — Как будто всё про нас знает.

Вот именно.

Елизавета вернулась к прилавку и только тогда заметила, что женщина забыла на тёмном дереве что-то маленькое. Сначала она решила, что это пуговица или случайная монета. Но предмет лежал слишком весомо и слишком блестел.

Она взяла его двумя пальцами.

Кольцо.

Тяжёлое мужское кольцо-печатка из золота, с тёмным камнем и вырезанным на нём гербом. Не стилизованным узором, не случайной гравировкой. Настоящий родовой знак.

Оболенские.

На миг у неё сжалось горло. Не от красоты вещи. От того, с какой точностью и наглостью её здесь оставили. Как подсказку? Как вызов? Как предупреждение? Или как доказательство того, что женщина под вуалью имеет доступ к тому, к чему не должна?

— Параска, — сказала она очень спокойно. — Ты это видела?

Параска подошла, ахнула и даже перекрестилась.

— Это ж господское… И не бедное.

Елизавета сжала кольцо в ладони. Металл оказался тёплым, будто его сняли только что.

И в эту же секунду колокольчик на двери снова дрогнул — кто-то резко толкнул створку с улицы.

Дверь распахнулась так резко, что колокольчик ударился о стекло и жалобно звякнул второй раз.

На пороге стоял Дмитрий Сергеевич Оболенский — без экипажа, без обычной светской небрежности, с красным от мороза лицом и тем выражением, которое бывает у человека, уже успевшего что-то услышать и приехавшего не выяснять, а сверять.

Елизавета не убрала руку с кольцом. Только сжала пальцы крепче.

— Как любезно, — сказал он, переводя взгляд с неё на Параску и обратно. — Я думал, застану здесь тишину, а у вас, смотрю, почти оживлённая торговля.

— Вы пришли за микстурой или за грубостью? — спросила Елизавета.

Дмитрий шагнул внутрь, стряхивая снег с плеч. Взгляд его сразу скользнул по прилавку, по её лицу, по рукам. Он искал что-то. Или убеждался в чём-то.

— За своим кольцом, — сказал он.

Параска тихо ахнула за её спиной.

Вот так. Ни удивления, ни вопроса, ни осторожного: «Не находили ли вы…». Сразу — за своим. Значит, либо он действительно знал вещь и потерю, либо приехал слишком хорошо подготовленным.

Елизавета медленно раскрыла ладонь.

Золотая печатка лежала на коже тяжёлым тёплым кругом. Дмитрий побледнел едва заметно, но не от того потрясения, которое испытывает человек, увидевший давно пропавшую семейную вещь. Скорее — от досады, что улика уже не у него.

— Где вы это взяли? — спросил он.

— У меня забыли, — ответила Елизавета. — Буквально несколько минут назад.

— Кто?

— Вы, кажется, приехали не спрашивать.

Он смотрел на кольцо так, будто хотел выхватить его прямо через прилавок. Елизавета успела заметить ещё одну деталь: на его правой руке перчатки не было, а на безымянном пальце темнела более светлая полоска кожи — как раз там, где недавно носили перстень.

— Вы хотите сказать, что я был здесь? — спросил Дмитрий.

— Нет. Я хочу сказать, что человек, оставивший кольцо, хотел, чтобы я подумала о вас.

Он сделал резкий вдох. И это прозвучало почти как признание её правоты.

— Отдайте.

— Зачем?

— Потому что это фамильная вещь.

— Тем более. Значит, тем, кому она принадлежит, следует объяснить, как она оказалась у женщины в чёрной вуали.

Имя женщины под вуалью она произнесла намеренно. Дмитрий дрогнул почти незаметно — движение ресниц, напряжение в челюсти, короткая пауза. Но этого хватило.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказал он.

— А я начинаю понимать слишком многое.

Параска, которая в обычной жизни не упустила бы случая вставить слово, молчала. Наверное, впервые за всё время она настолько ясно почувствовала, что в аптеке теперь говорят не о господских слабостях, а о беде, от которой лучше держать язык за зубами.

Дмитрий протянул руку.

— Сударыня, не заставляйте меня повторять.

— А вы не заставляйте меня звать городового.

Он опустил руку. На лице его промелькнуло что-то очень молодое и очень неприятное — не злость даже, а растерянность избалованного человека, впервые столкнувшегося с тем, что к нему не применяются привычные рычаги.

— Вы не понимаете, во что лезете, — сказал он тише.

— Это я слышу с первого дня. Обычно от тех, кто сам уже по уши внутри.

Он долго смотрел на неё, потом на кольцо, потом снова на неё.

— Скажите хотя бы одно, — произнёс он наконец. — Женщина, которая оставила эту вещь, была в чёрной вуали?

— Да.

— И говорила о тётке?

— Да.

— И ещё… — Он запнулся. — Она задавала вопросы, на которые не имела права знать ответ?

— Да.

На этот раз страх проступил в нём без всякой маскировки.

Елизавета увидела и это. Значит, дело было не в любовнице, не в неловкой связи, не в бытовом позоре. Женщина под вуалью пугала Дмитрия не как мужчинам неприятна женщина, знающая их слабости, а как людям неприятен свидетель, который держит в руках их прошлое.