— И вы молчали? — спросил Алексей.

— Потому что это были слухи, — жёстко ответил поверенный. — Старые, скверные слухи. Я не собирался ворошить их без нужды.

— Теперь нужда, как мне кажется, налицо.

Дмитрий сделал шаг назад, будто хотел отойти от самой идеи книги как можно дальше.

— Вы хотите сказать, что тётку убили как часть… чего? Какого-то реестра?

— Я хочу сказать, — тихо проговорила Елизавета, — что кто-то, возможно, годами пользовался одними и теми же руками, одними и теми же страхами и одними и теми же средствами. И что княгиня либо поняла это, либо слишком близко подошла к тому, чтобы понять.

Она ещё держала листок в руках, когда взгляд её скользнул к бархатному мешочку, лежавшему рядом. Небольшой, туго завязанный. Внутри что-то звякнуло, когда она подняла его.

— Осторожно, — сказал князь.

Она развязала шнурок. На ладонь выпал маленький фарфоровый ключик — не настоящий дверной, а миниатюрный, расписанный кобальтом, с тем самым знаком: круг и точка. И ещё — крошечная латунная пластинка с выбитой цифрой «4».

Сер. № 4.

Теперь даже воздух в комнате словно изменился.

— Это не случайно, — сказал Алексей.

— Нет, — ответила Елизавета. — Это ключ не к двери. Это ключ к системе.

— Или к шкафу, который открывается не железом, а знанием, — тихо сказал поверенный и тут же пожалел о собственной фразе.

Елизавета резко повернулась к нему:

— Вы всё-таки знаете больше.

— Я знаю достаточно, чтобы бояться, сударыня.

— А я уже внутри этого страха, — сказала она. — Так что говорите.

Но договорить он не успел.

За дверью спальни послышался шум. Не приличный стук, а именно шум — быстрые шаги, женский голос, спор с лакеем. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Мария Игнатьевна, бледная, задыхавшаяся от негодования.

— Алексей! Ты с ума сошёл? Весь дом уже шепчет, что ты рыщешь по вещам покойной с аптекаркой!

Она замолчала, заметив лист у Елизаветы в руке и вынутое ложное дно. В это мгновение на её лице проступило не только возмущение. Страх.

Очень короткий. Но настоящий.

И Елизавета увидела его слишком ясно, чтобы забыть.

Страх на лице Марии Игнатьевны исчез так быстро, что для постороннего мог бы и вовсе не существовать. Она опустила ресницы, прижала к груди кружевной платок и уже в следующую секунду снова стала именно той, кем её привыкли видеть: старшей родственницей покойной, женщиной в трауре, которой дозволено возмущение, но не подозрение.

Только Елизавета успела заметить другое.

Не удивление. Не обиду. Не негодование оттого, что в комнате княгини роются без её ведома. Настоящий, короткий страх узнавания — тот, что возникает, когда человек видит вещь, о которой надеялся больше никогда не услышать.

— Что это у вас? — спросила Мария Игнатьевна слишком быстро.

Голос её дрогнул лишь на конце фразы, но этого было достаточно.

Елизавета держала записку княгини так, чтобы слова были прикрыты ладонью. Поверенный отвернулся к окну. Дмитрий застыл у дверей и, похоже, ещё не решил, что опаснее для него — содержание найденного или сам факт, что оно досталось не ему.

Алексей Оболенский шагнул вперёд, и в его движении не было ни напора, ни показной защиты. Просто он встал так, чтобы разговор теперь шёл через него.

— Бумаги тётки, — сказал он.

— Бумаги моей сестры, — отрезала Мария Игнатьевна. — И я имею право знать, что именно вы тут нашли в обществе… — она бросила взгляд на Елизавету, — … посторонних.

— Если бы ваша сестра считала Лизавету Павловну посторонней, она не звала бы её перед смертью, — ответил Алексей.

Мария Игнатьевна побледнела чуть сильнее.

— Нельзя же повторять это без конца! Умирающий человек хватается за первое имя, которое приходит в голову.

— Особенно если это имя аптекарши, к которой он обращался тайно? — спокойно спросила Елизавета.

Пауза вышла короткой, но тяжёлой. Поверенный резко поднял голову. Дмитрий перевёл взгляд с неё на Марию Игнатьевну, будто впервые допустил мысль, что в этой комнате не один он чего-то боится.

— Я не разговариваю о семейных делах с лавочницами, — холодно сказала Мария Игнатьевна.

— Тогда, вероятно, вам придётся разговаривать с полицией, — так же холодно отозвалась Елизавета. — Потому что смерть княгини, по всем признакам, не была естественной.

Это сработало лучше, чем она ожидала. Мария Игнатьевна не ахнула, не перекрестилась, не назвала её сумасшедшей. Она лишь на шаг отступила назад и слишком крепко стиснула платок.

Значит, мысль об убийстве для неё не была невозможной. Либо она уже об этом думала, либо давно жила в мире, где подобное следует держать в уме.

— Осторожнее со словами, сударыня, — негромко сказал поверенный Астахов.

— Осторожнее были все остальные, — ответила Елизавета. — Настолько осторожны, что княгиня прятала записки в мебели.

Алексей скользнул по ней быстрым взглядом. В этом взгляде промелькнуло одобрение, тут же погашенное привычной сдержанностью.

— На сегодня довольно, — сказал он. — Тётушкина комната будет закрыта вновь. Всё найденное остаётся у меня.

— Нет, — сказала Елизавета.

Три головы повернулись к ней одновременно.

— Что? — переспросил Дмитрий так, будто ослышался.

— Записка может остаться у вас, — сказала она, глядя только на князя. — Но фарфоровый ключ и пластинка с цифрой должны остаться у меня.

— На каком основании? — резко спросил поверенный.

— На том, что именно я понимаю, к чему они могут относиться. И на том, что дважды за последние сутки неизвестные уже влезали туда, где я храню записи. Если это часть аптекарской системы, то в вашей библиотеке она станет просто красивой безделицей.

Мария Игнатьевна презрительно усмехнулась:

— Вы говорите так, будто уже распоряжаетесь здесь.

— Нет, — спокойно ответила Елизавета. — Я говорю так, будто хочу дожить до завтрашнего утра.

Ответ вышел куда тише, чем предыдущие, и именно потому прозвучал сильнее. В комнате снова повисла тишина. Алексей протянул руку, и она без колебаний вложила в его ладонь записку княгини. Маленький фарфоровый ключ и латунную пластинку убрала в карман платья.

— Хорошо, — сказал князь. — Но с этой минуты вы не делаете ничего одна.

— Уже пробовала. Не понравилось.

На этот раз уголок его рта дрогнул. Почти незаметно. Но этого хватило, чтобы в комнате стало теснее.

Обратный путь из дома Оболенских казался длиннее, хотя ехали они всё той же дорогой. Елизавета сидела напротив Алексея и смотрела в окно, где по серому снегу тянулись следы саней, а редкие прохожие прижимали воротники к лицу. Внутри экипажа было тепло, и, вероятно, именно поэтому мысли не хотели рассыпаться. Они складывались слишком ясно.

Чёрная книга аптекаря. Тайные составы. Фарфоровые флаконы. Перепуганная сестра княгини. Поверенный, который знал больше, чем говорил. И князь Алексей, не скрывавший уже того, что вокруг наследства идёт борьба, но по-прежнему оставлявший в тени какие-то части собственной истории.

— Вы заметили страх Марии Игнатьевны, — сказал он вдруг.

Это прозвучало не как вопрос.

— Да.

— Страх перед чем?

— Перед словом «чёрная книга» — возможно. Перед найденным тайником — скорее всего. Перед тем, что княгиня успела оставить указание не про завещание, а про нечто большее, — почти наверняка.

— Вы говорите, как человек, привыкший раскладывать симптомы.

— А вы — как человек, который давно подозревает в своей семье не болезнь, а гниль.

Он чуть повернул голову. За окном проплывал канал, тёмный под снегом.

— Вы всегда так прямы?

— Только когда меня уже пытались утопить, запугать и обыскать.

— Справедливо.

Пауза получилась не неловкой, а рабочей. Однако именно в таких паузах начинало нарастать то, чему она пока не хотела давать имени. Они уже не просто обменивались сведениями. Они присматривались друг к другу, и это было опаснее любого открытого союза.