Елизавета не сразу поняла, откуда пришёл толчок. Сначала лишь заметила движение в толпе — быстрое, неправильное, без светской плавности. Потом кто-то с силой задел её плечом, флакон снова качнулся, рядом вскрикнула одна из дам, и сразу же вслед за этим раздался глухой хлопок — не выстрел, а скорее удар тяжёлым предметом о дерево.

Она обернулась.

Молодой офицер, которого она видела у рояля, стоял с застывшим лицом и пустой рукой, а между ним и Елизаветой уже оказался Алексей. Он успел шагнуть вперёд в тот самый миг, когда офицер рванулся через толпу с коротким тонким ножом.

Нож вошёл Алексею под рёбра, сбоку, не глубоко, но достаточно.

Всё произошло за один удар сердца.

Офицера тут же смяли — кто-то из мужчин навалился сзади, кто-то выбил оружие, женщины закричали, рояль жалобно звякнул от случайного толчка, кто-то звал городового, кто-то доктора. Но для Елизаветы всё это уже ушло куда-то далеко. Остался только Алексей, который ещё стоял прямо, будто тело не успело сообщить ему, что его уже ранили.

Потом он всё-таки качнулся.

— Алексей, — сказала она и только на этом слове поняла, что впервые называет его по имени без внутренней оговорки.

Он посмотрел на неё удивительно спокойно — слишком спокойно для человека с кровью под ладонью. Затем попытался сказать что-то, но вместо слов лишь коротко втянул воздух.

Елизавета уже была рядом. Подхватила его руку, прижала другую ладонь к боку, мгновенно определяя место удара, силу кровотечения, глубину, насколько это можно сделать среди шелка, траура и чужой паники. Кровь шла быстро, но не фонтаном. Значит, шанс есть. Пока есть.

— Не садиться, — сказала она резко, не ему даже, а всем вокруг. — Стул. Чистую скатерть. Горячую воду. Быстро!

На неё уставились так, будто только теперь вспомнили: в центре этой светской катастрофы стоит не просто женщина с дурной репутацией, а человек, который лучше остальных знает, что делать с живым телом и острым железом.

Корсакова здесь не было. Городовые ещё не вошли. Дом растерялся на секунду — и эта секунда стоила дороже любых гербов.

Алексей опустился на стул только когда она сама велела, как именно. Его лицо побледнело, но взгляд остался ясным.

— Флакон, — тихо сказал он, почти у самого её уха.

Даже сейчас.

— К чёрту флакон, — ответила Елизавета.

— Нет. К чёрту не его.

Она поняла. Женщина в вуали.

Подняла голову.

Та уже исчезла.

Офицера, бросившегося с ножом, держали двое мужчин у стены. Он вырывался, хрипел что-то невнятное, но Елизавете было не до него. Всё, что раньше было абстрактной опасной близостью, вдруг стало ужасающе простым: если Алексей сейчас потеряет слишком много крови, если нож задел глубже, если промедлить ещё немного — никакая интрига, никакая чёрная книга, никакая Лиза Воронцова уже не будут иметь значения.

Эта мысль ударила её сильнее, чем сам вид крови.

И именно в эту секунду, прижимая ладонь к его боку, чувствуя, как под пальцами ещё держится его жизнь, Елизавета впервые поняла с абсолютной, пугающей ясностью: она боится потерять его не как союзника.

По-настоящему.

Кровь на его рубашке Елизавета увидела раньше, чем позволила себе испуг.

В комнате, куда Алексея перенесли после траурного приёма, было жарко натоплено и слишком тихо для дома, где час назад кричали дамы, звенели чашки и шептались о покойной княгине. Теперь особняк словно сам устыдился своего светского безобразия и присмирел. За дверями ходили быстро и бесшумно, слуги говорили шёпотом, а где-то внизу, в далёкой зале, всё ещё пахло воском и остывающим чаем.

Елизавета стояла у кровати и держала край чистой ткани, пока Корсаков, вызванный из больницы среди ночи, осторожно осматривал рану. Молодой судебный медик устал не меньше их, но руки у него были спокойные, точные, не допускающие суеты.

— Повезло, — сказал он наконец, отступая на полшага. — Если подобное слово здесь уместно. Удар пришёлся скользяще. Глубоко не вошло. Потеря крови неприятная, но не смертельная. При условии, что больной не станет изображать из себя героя раньше срока.

— Поздно, — хрипло отозвался Алексей, не открывая глаз.

Корсаков бросил на него такой взгляд, каким обычно награждают пациентов, которые мешают врачу одним фактом существования.

— Значит, запрём вас для надёжности.

Елизавета впервые за последние часы почти улыбнулась. Почти — и тут же почувствовала, насколько в ней всё ещё дрожит то страшное мгновение в зале: нож, кровь, чужая бледность, внезапная простота мысли, что она может его потерять. Не как фигуру в расследовании. Не как удобного союзника. Гораздо хуже.

Корсаков перевязал рану, дал короткие указания слуге и вышел, пообещав вернуться утром. Когда дверь за ним закрылась, в комнате остались только они вдвоём — и ночь, слишком густая, чтобы делать вид, будто ничего не изменилось.

Алексей лежал поверх подушек, бледный, утомлённый, но уже не опасно. Лоб чуть влажный. Волосы потемнели у висков. В спокойствии его лица впервые проступила усталость не человека власти, а просто мужчины, которому больно и который слишком упрям, чтобы это признать.

— Не смотрите так, — сказал он, не открывая глаз.

— Как?

— Будто собираетесь решить за меня, жить мне или нет.

— Не преувеличивайте. Я уже решила. Жить.

Он всё-таки открыл глаза. Медленно. И посмотрел на неё так, будто хотел запомнить не остроумие, а сам факт, что она ещё здесь.

— Вы испугались, — сказал он тихо.

Елизавета отвернулась к столу, на котором лежали перчатки, пустой стакан и принесённый из аптеки фарфоровый флакон.

— Вам нельзя говорить.

— Значит, просто кивните.

Она не кивнула.

И не солгала.

— Спите, — сказала вместо этого.

Он закрыл глаза, но уголок его рта чуть дрогнул. В этой слабой, почти невидимой реакции было больше опасной близости, чем в любом прикосновении за все предыдущие дни. Поэтому, когда дыхание его выровнялось, Елизавета почти с облегчением отошла от кровати.

Спать она не собиралась.

Потому что в этом доме слишком долго прятали правду под шёлком, лекарствами и семейной вежливостью. А после покушения в зале стало ясно: времени больше нет.

В кабинете княгини, куда она вошла уже под утро с ключом, найденным накануне, пахло старой бумагой, ладаном и тем неповторимым сухим запахом вещей, которыми пользовались десятилетиями и никому не доверяли до конца. Княгиня умерла, но её привычка к тайне жила в каждом ящике.

Ключ с буквой «М» подошёл не к комоду, не к шкатулке и не к столу. Он подошёл к узкому шкафчику в стене за книжным стеллажом, так искусно спрятанному в панели, что его не заметил бы и внимательный слуга. Замок щёлкнул легко, будто дожидался именно этой руки.

Внутри лежала одна книга.

Не толстая. Не особенно красивая. Переплёт чёрной кожи, потёртый по углам. Без названия. Без герба. Ничем не примечательная, если не считать того, что такие книги не прячут в стену рядом с кабинетом женщины, перед смертью собиравшей улики на собственную семью.

Елизавета вынула её обеими руками.

Чёрная книга аптекаря оказалась тяжелее, чем должна была быть просто бумага.

Она открыла первую страницу и сразу поняла: княгиня, умирая, не преувеличивала. И Астахов, говоря о старых слухах, тоже ещё не сказал и половины.

Это был реестр.

Не пациентов. Не заказов. Не аптечных расходов. Реестр смертей.

Каждая запись занимала полстраницы: имя, возраст, дом, официальная причина, дата, примечание об отпущенном составе, имя врача, выдавшего заключение, иногда — имя свидетеля или лица, получившего имущество после смерти. В некоторых местах стояли пометы той же рукой, которой Лиза делала шифрованные записи в частных книгах. В других — чужие, более старые, строгие, вероятно ещё времён Павла Степановича Воронцова. На полях кое-где были кресты, кружки, короткие слова: «совпадение», «опять», «через слугу», «не тот врач».