— Кто дал вам это? — спросила она уже иначе. — Кто?

Мужчина судорожно зашарил рукой у груди, словно хотел ухватиться за что-то под рубахой, но не смог. Глаза закатились на миг, потом снова нашли её лицо. На секунду в них мелькнул страх — не перед ней, а перед тем, что он уносит с собой.

— Ли… — выдохнул он.

Слово оборвалось. Не имя. Только начало. Может быть, «Литейный». Может быть, «лицо». Может быть, имя заказчика. Елизавета никогда не узнает.

Его тело дёрнулось ещё раз и обмякло.

Она сидела рядом несколько долгих секунд, не двигаясь. Лампа дрожала в руке. По полу тянуло холодом из разбитого окна. Где-то во дворе наконец заорали: видно, шум всё же разбудил соседей. Но здесь, в аптеке, где пахло спиртом, гарью, стеклом и чужой смертью, время остановилось достаточно, чтобы Елизавета успела осознать два факта одновременно.

Первый: её действительно пришли убить.

Второй: этот человек был нужен живым не меньше, чем тетрадь.

Она поднялась, почти заставив тело вспомнить движение. Надо было действовать. Пока не набежали люди, пока всё не превратилось в хаос, где исчезают важнейшие мелочи.

Сначала — руки. На правой кисти мужчины, под манжетой, темнела старая татуировка в виде маленькой подковы. Конюшни? Клуб? Артель? Неясно. На поясе — дешёвый кошель, пустой. Во внутреннем кармане пальто — только кусок бечёвки, огарок свечи и ключ, явно не от её аптеки. В сапоге — маленький, плоский футляр, внутри которого оказался стеклянный пузырёк, уже пустой. От горлышка тянулся тот самый сладковатый, почти мягкий запах, который она ненавидела всё сильнее.

Вот откуда спазм. Он носил с собой смерть.

В левом внутреннем кармане нашлось то, что сначала показалось обычной монетой. Круглый металлический жетон, тяжёлый, чуть больше рубля. На одной стороне — рельефный профиль льва под короной. На другой — вычеканенные буквы: «Литейный клуб. Для членов и гостей. Входъ после девяти».

Елизавета медленно выпрямилась.

Литейный клуб.

Не трактир, не доходный дом, не пристанище наёмных убийц с окраины. Закрытый аристократический клуб. Место, где мужчины в дорогих пальто играют в карты, решают чужие судьбы, пьют дорогой коньяк и, вероятно, не задают друг другу вопросов, которые могут испортить вечер.

С улицы уже били в дверь.

— Лизавета Павловна! — орал дворник. — Открывайте! У вас там что творится?

Она сунула жетон в карман и только потом пошла к двери. На пороге уже стояли дворник, Агафья Петровна в накинутой шали и городовой с сонным, но стремительно просыпающимся лицом. За их спинами в снегу маячали ещё силуэты.

— На меня напали, — сказала Елизавета прежде, чем кто-либо успел заговорить. — Человек влез через окно. Он мёртв.

После этого начался неизбежный шум.

Городовой ворвался внутрь, дворник за ним, Агафья Петровна перекрестилась так быстро, будто хотела обогнать саму беду. Половицы скрипели, люди ахали, кто-то ругался, кто-то уже бежал за доктором, хотя было поздно. Елизавета стояла у стены, стараясь не дать никому заметить дрожь в пальцах. Не от слабости. От того, что только теперь, после завершения, до неё начало доходить, насколько близко всё было.

Князь Алексей появился не сразу, но быстрее, чем следовало ожидать от человека, живущего не по соседству. Кто его известил — городовой, дворник или собственная сеть слуг, — Елизавета не знала. Она только увидела, как он входит в аптеку сквозь уже собравшуюся толпу, и в ту же секунду пространство переменилось.

Не потому, что явился мужчина, способный всё решить. Нет. Потому что явился человек, привыкший распознавать в хаосе главное.

Алексей остановился у порога, быстро окинул взглядом помещение: разбитое окно, опрокинутые полки, обугленный след на полу, мёртвое тело, её лицо. Последнее он задержал на долю секунды дольше.

— Вы целы? — спросил он.

— Да.

— Это правда?

— В достаточной степени.

Он шагнул ближе. И вот теперь — впервые за всё время — выражение его лица изменилось так, как не менялось прежде. Не обычная холодная собранность, не ирония, не жёсткое внимание. Глухая, почти яростная серьёзность человека, который вдруг перестал воспринимать угрозу как абстрактную возможность.

— Вас пришли не запугать, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

— Я знаю.

— И вы всё равно остались одна.

— Потому что иначе он бы не пришёл.

Он посмотрел на разбитое окно, на рухнувший шкаф, на мёртвого человека.

— Это вы устроили?

— Он бы вошёл через окно в любом случае. Я лишь помогла ему пожалеть об этом.

Угол его рта чуть дрогнул, но не в улыбке. Скорее в признании факта, который уже некуда было отложить.

— Покажите руки, — сказал он.

— Зачем?

— Потому что вы держитесь слишком прямо для человека, которого только что пытались зарезать.

Елизавета неохотно протянула кисти. На правой ладони содрана кожа, на левом запястье темнела свежая полоска от удара. Алексей коснулся её руки едва заметно, очень осторожно, и от этого короткого прикосновения по телу пробежало ощущение, слишком живое для такой ночи. Она тут же выдернула ладонь — не резко, но достаточно.

Он не обиделся. Только кивнул, будто зафиксировал ещё один факт.

— Что нашли у него? — спросил князь.

Елизавета посмотрела на стоящего в двух шагах городового, потом снова на Алексея.

— Не всё скажу при всех.

Он понял сразу.

Позже, когда тело уже накрыли старым покрывалом, городовой составлял грубый протокол, а дворник заколачивал окно доской, Елизавета отвела князя в заднюю комнату. Здесь пахло дымом и лекарствами, и после общей суеты это казалось почти тишиной.

Она вынула из кармана жетон и положила на стол.

Алексей взглянул — и глаза его стали холоднее.

— Откуда это?

— Из кармана нападавшего.

— Вы уверены, что он его носил не как трофей?

— Нет. Но вряд ли наёмник с окраины случайно хранит пропуск в закрытый клуб на Литейном.

Князь взял жетон, перевернул, медленно прочёл надпись. Лицо его сделалось почти неподвижным.

— Вы знаете это место? — спросила Елизавета.

— Знаю.

— Настолько хорошо, чтобы сказать, кто туда ходит?

Он помолчал.

— Настолько хорошо, чтобы сказать: простой человек туда не войдёт и не выйдет оттуда с такой вещью без чужой воли.

— Значит, заказчик не так уж далеко от света, — сказала она.

— Или кто-то хочет, чтобы мы так подумали.

— Вы всё ещё считаете, что мне просто не повезло?

На этот раз он даже не сделал вид, будто не понял упрёка.

— Нет, — сказал Алексей очень тихо. — Теперь я считаю, что вас действительно нужно убрать раньше, чем вы доберётесь до книги или до того, кто ею пользовался.

И это было первым признанием такого рода. Не обтекаемым, не вежливо-осторожным. Настоящим.

Елизавета посмотрела на него долго, почти устало.

— В таком случае, ваше сиятельство, — сказала она, — завтра мы едем на Литейный. Потому что если этот человек умер с жетоном в кармане, кто-то там либо слишком уверен в своей неуязвимости, либо уже знает, что мы идём.

Князь сжал жетон в ладони.

— Да, — ответил он. — И теперь мне это тоже не нравится.

К утру аптеку удалось привести в порядок лишь настолько, чтобы она снова напоминала дом, а не место борьбы.

Разбитое окно заколотили досками. Пол отмыли от липкой смеси, крови и разлитого спирта. Полки выпрямили, банки пересчитали, бумаги спасли, где могли. Но порядок был уже не прежний. Он держался на усилии, а не на естественной тишине вещей. В каждой доске, в каждом звоне стекла, в запахе сажи и сырого дерева ещё чувствовалась ночь.

Елизавета почти не спала. Плечо ныло тупо и назойливо, как бывает после удара, который тело сперва пропускает сквозь страх, а потом начинает вспоминать отдельно. На правой ладони кожа содрана, пальцы слушались хуже обычного. Но хуже всего был не ушиб и не усталость — хуже всего было то, что после этой ночи в ней исчезла последняя возможность делать вид, будто угроза всё ещё носит оттенок слуха.