Теперь это была простая, телесная правда. За ней пришли. Не за бумагами. За ней.

Утро в аптеке началось с тех людей, которые всегда приходят первыми не за лекарством, а за новостью. Одна кухарка за порошком от кашля, старик с пустой склянкой, мальчишка от соседки — и все трое, в разной степени неловко, пытались заглянуть за прилавок, на заколоченное окно, на её лицо. Она обслужила каждого без лишних слов, почти жёстко, не давая ни одной фразой превратить своё дело в базар.

Это помогало. Но ненадолго.

К десяти часам в аптеке появился Алексей Оболенский.

Не в том тоне, что прежде — не как человек, пришедший проверить, не как наследник, желающий получить сведения, и не как мужчина, чьё имя само по себе должно открывать двери. Он вошёл так, будто ночь провёл не лучше её и принёс с собой не право, а решение.

Параска, увидев его, исчезла в подсобке с такой скоростью, что даже не попыталась изобразить хозяйственную суету.

— Вам следует лечь, — сказал князь вместо приветствия.

— Вам следует здороваться, — ответила Елизавета.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовала вежливость.

— Здравствуйте.

— Уже лучше.

Эта короткая перепалка, почти сухая, вдруг ослабила внутри что-то ненужное. Не настороженность — она осталась. Но хотя бы то мучительное напряжение, которое возникает, когда оба знают слишком многое и всё ещё делают вид, будто могут говорить только о деле.

— У меня есть новости, — сказал он.

— У меня тоже.

— Тогда начнём с ваших.

Елизавета медленно положила на прилавок пустой пузырёк, найденный у мёртвого нападавшего.

— Он носил при себе это, — сказала она. — Остаток состава уже слишком мал, но запах тот же. Если бы вы ещё сомневались, что человек пришёл не из личной ярости, а подстрахованный заранее, можно больше не сомневаться.

Алексей взял пузырёк осторожно, за стекло, как человек, запомнивший её недавний совет не хуже собственных мыслей.

— Корсаков это подтвердит?

Она вскинула глаза.

— Вы уже знаете, что я была у Корсакова.

— Я знаю, что после моей тётки вы неизбежно пойдёте либо к нему, либо в полицию. На полицию вы пока не похожи.

— Вы следите за мной?

— Я слежу за тем, чтобы вас не убили до того, как мы найдём нужного человека.

Он сказал это ровно, но без прежней обтекаемости. И от этого в груди что-то неприятно дрогнуло. Не потому, что ей хотелось слышать подобные вещи. Потому что впервые за всё время он говорил не как владелец положения, а как участник одной опасности.

— Корсаков подтвердил, — сказала она. — Это был тот же класс состава. Или что-то очень близкое.

Князь кивнул, словно ожидал именно этого.

— Тогда мои новости вам тоже не понравятся, — сказал он. — Литейный клуб не отрицает жетон. Но человек, убитый в вашей аптеке, не числится среди членов.

— Гость?

— Возможно. Или прислуга клуба. Или тот, кто получал доступ через чужое имя.

— Иными словами, ничего полезного.

— Напротив. Полезного достаточно, чтобы понять: клуб уже знает, что жетон у нас.

Елизавета молчала несколько секунд.

— Откуда?

— Потому что сегодня утром я сделал глупость, которую мог сделать только очень усталый человек, слишком привыкший действовать открыто в своём кругу.

— Вы пришли с жетоном?

— Я прислал записку одному из старших распорядителей с просьбой о разговоре.

— Блестяще.

— Да, — сказал Алексей без малейшей обиды. — Именно так я это и оценил спустя полчаса, когда мне любезно ответили, что подобной вещи в клубе давно не используют, а сведения о гостях «не могут быть предметом расспросов в частном порядке».

— То есть вам дали понять, что насторожились.

— И что кто-то их предупредил раньше.

Елизавета сложила руки на прилавке, стараясь не выдать, как неприятно ей слышать это признание. Не потому, что он ошибся. Потому что его ошибка была из тех, что стоят людям жизни.

— Вы не привыкли, что вам лгут в лицо без страха, — сказала она.

— Привык. Но не всегда вовремя вспоминаю, что в этом деле мне лгут и свои, и чужие одинаково охотно.

В лавке на мгновение воцарилась тишина. За окном скрипнули сани. Кто-то позвал мальчишку. В обычный день это было бы обычным утром. Теперь всё звучало чуть иначе — как декорации к разговору, в котором ещё только предстояло назвать самое неприятное.

Алексей оглянулся на закрытую дверь, потом на занавеску за стойкой.

— Нам лучше поговорить не здесь.

— У вас в доме? После последнего раза?

— Нет. В каретном сарае за старым флигелем на Лиговке. Дом не мой. Там тихо.

— И вы уверены, что это не очередная ошибка усталого человека?

Он выдержал её взгляд.

— Нет. Но из всех мест, где нас могут подслушать, это пока худшее для врагов и лучшее для нас.

Она понимала, что согласие — уже шаг. Но отказаться значило остаться в аптеке с тем же количеством вопросов и с каждым часом худшей защитой.

— Параска, — позвала Елизавета.

Та появилась почти мгновенно, будто всё это время стояла за занавеской, не дыша.

— Я отлучусь, — сказала Елизавета. — До вечера. Дверь держи открытой, но никого в заднюю комнату не пускай. Если придут из полиции — скажешь правду. Если из дома Оболенских — ничего, кроме того, что я уехала по делу.

Параска открыла рот, чтобы спросить, по какому именно делу, увидела лицо князя и тут же передумала.

— Как скажете, барышня.

На Лиговке пахло мокрым снегом, углём и конским потом. Старый флигель, куда привёз её Алексей, стоял в глубине двора, чуть в стороне от дороги. Каретный сарай давно не использовали по назначению: внутри было пусто, только у стены лежали сложенные в ряд доски, да в углу стояла треснувшая бочка. Здесь не было уюта, не было света красивых комнат, но была редкая для последних дней возможность говорить без прислуги, родственников и вежливой лжи.

Елизавета осталась стоять. Алексей тоже не сел.

— Итак, — сказала она. — Вы хотели рассказать то, что не можете произнести в аптеке.

Он не сразу начал.

Сначала снял перчатки. Положил их на старый ящик. Провёл ладонью по волосам — жест, который она прежде у него не видела. Не от тщеславия. От усталости.

— Моя тётка действительно вела частное расследование, — сказал он наконец. — Не один день и не одну неделю. Несколько месяцев. Возможно, дольше.

Елизавета не шелохнулась.

— Против кого?

— Сперва — против одного человека. Потом — против нескольких. Затем она перестала различать границы между семьёй и теми, кто с нею связан.

— Что её насторожило?

— Смерть моей двоюродной сестры два года назад, — сказал Алексей. — Формально — воспаление лёгких после простуды. Врач настаивал, что при её слабом здоровье это неудивительно. Но тётка не поверила. Потом умер её старый управляющий. Потом один из кредиторов дома, человек скверный, но полезный. Тоже вдруг и будто бы своим чередом. Тогда тётка начала собирать заметки.

— И пришла к аптекарше?

— Не сразу. Сначала к юристам, докторам, старым знакомым. Но там ей отвечали одно и то же: возраст, слабость, дурная кровь, нервы. А потом кто-то намекнул ей, что некоторые дома в Петербурге давно решают сложные вопросы не в гостиных и не в судах.

— А в аптеках, — тихо сказала Елизавета.

— В аптеках. Через составы, которые лечат до тех пор, пока однажды не добивают.

Он произнёс это спокойно, но голос его стал глуше. Видимо, сам давно носил эту мысль в себе, не позволяя ей стать окончательной.

— Почему вы не сказали раньше? — спросила Елизавета.

— Потому что тогда вы бы решили, что я подталкиваю вас к нужной мне версии.

— А теперь?

— Теперь вы и так знаете достаточно, чтобы не нуждаться в моей версии.

Это было жестоко, но верно.

Она медленно прошлась вдоль стены, чувствуя под ногами слежавшуюся солому и пыль. Значит, княгиня действительно шла не наугад. Значит, её записки, тетради, чёрная книга и Лиза Воронцова были частями одного настоящего расследования. Не женской истерики. Не старческой подозрительности. Реального поиска.