Я пристально наблюдал за Ниной. Мы сидели на этом дурацком диване уже, наверное, часа три. В телеке шла третья часть фильма, Лера с Димой давно вырубились. Эти двое накидались пива так, что теперь дрыхли без задних ног на огромном меховом ковре перед теликом, прихватив подушки. Дима по-свойски устроил голову на пузе у Леры, и они оба дышали ровно и глубоко. А Нина… Нина сидела рядом, натянув плед до подбородка, и делала вид, что её дико интересует, как там Эдвард сверкает одним местом на солнце. Но я видел, что это лишь прикрытие. Она слишком напряжена. Слишком часто дышит. Я сидел вплотную к ней. Успел придвинуться, когда вернулся после перекура. Чувствовал тепло её бедра даже сквозь джинсы. В голове шумело, но не от алкоголя — я почти не пил сегодня, был за рулём мотоцикла. В голове шумело от неё. От её запаха. От того, как вздымалась её грудь под этим дурацким растянутым свитером. Я придвинулся ещё ближе. Она дёрнулась, но бежать было некуда — с другой стороны диван кончался. — Чего тебе? — прошипела она, не поворачивая головы. Голос тихий, чтобы не разбудить тех, на ковре. — Скучно, — лениво протянул я, наклоняясь к её уху. — Фильм надоел. — Иди поспи. Вон место есть. — Она мотнула головой в сторону кресла. — Не хочу. Хочу с тобой сидеть. Я положил руку на спинку дивана позади неё. Чисто символически. Пока. Она повела плечом, пытаясь сбросить несуществующее прикосновение. — Верзилов, отвали. Серьёзно. Я устала. — А чего не спишь тогда? — Не могу. Ты мешаешь. — Чем это? — Тем, что ты сидишь и дышишь мне в ухо. Я усмехнулся. Злая — значит, не всё равно. Это хорошо. — …Нина, — позвал я тихо. — Что? — Повернись. — Нет. Я вздохнул и нагло, медленно провёл пальцем по её плечу, по ключице, которые выглядывали из-за выреза свитера. Она дёрнулась, как от удара током, и резко повернула голову. Её глаза сверкнули в полумраке. — Ты охренел? — зашипела она. — Руку убрал! — А то что? — мне было дико весело. — Закричишь? Разбудишь свою подружку? Им будет очень интересно узнать, почему я тебя трогаю. — А почему ты меня трогаешь? — выпалила она и тут же прикусила губу, поняв, что попалась. Я наклонился ещё ближе. Её губы были в паре сантиметров от моих. — Потому что хочу. И буду трогать. Пока ты этого сама не захочешь. — Этого никогда не случится. — Поспорим? — Иди ты. Она попыталась отодвинуться, вжаться в подушку, но я не дал — моя рука на спинке дивана оказалась у неё на плече, придерживая. — Пусти, — выдохнула она. — Не пущу. — Женя, блин… — в её голосе появилось отчаянное придыхание. — Не прикасайся ко мне. Я серьёзно, закричу. Я посмотрел на спящих на ковре. Дима всхрапнул и перевернулся на другой бок. Лера что-то пробормотала во сне. — Хорошо, — кивнул я, и она выдохнула с облегчением. Зря. Я откинулся на спинку дивана и, не сводя с неё взгляда, медленно расстегнул джинсы. Её глаза расширились, когда она поняла, что я делаю. Я приспустил джинсы ровно настолько, чтобы стало видно. Там уже всё стояло колом, от одного её вида, от её запаха, от того, как она кусала эти свои красивые губы. Нина замерла. Смотрела на меня, на мои руки, на то, как я, не торопясь, сжал себя через ткань боксеров. Медленно провёл рукой сверху вниз, сминая, чувствуя, как пульсирует под пальцами. Я смотрел на неё в упор и видел, как расширяются её зрачки, как сбивается дыхание. — Ты… что делаешь? — выдохнула она одними губами. — Сказал же. То, что хочу, — ответил я так же тихо. — А ты смотришь. Значит, тоже этого хочешь. — Ничего я не хочу, — прошипела она, но взгляд не отвела. Смотрела как завороженная. — Хочешь. Иначе не была бы такой мокрой сейчас. Её щёки вспыхнули алым даже в полумраке комнаты. — Заткнись! Я не мокрая! — Тогда докажи, — усмехнулся я. — Не словами. Просто покажи мне. — Что показать? — Что ты чувствуешь, когда смотришь на меня. Она дёрнулась, попыталась встать, но я свободной рукой схватил её за запястье. Не сильно, но достаточно, чтобы удержать. — Не хочешь доказывать? Значит, врунья, — я наклонился к самому её уху. — Ладно. Тогда я разбужу ребят. Покажу им, до какого состояния меня довела их подружка. Дима, думаю, оценит. Он тебя сегодня целый вечер глазами раздевал. — Ты… — выдохнула она, дёргая руку. — Шантажист фигов! — А то, — легко согласился я. — Ну давай, принцесса. Покажи мне. Не надо ничего делать руками. Просто смотри на меня. И дыши. Я хочу видеть, как ты таешь. Я выпустил её запястье и откинулся на спинку, продолжая медленно поглаживать себя. Она сидела, не двигаясь, но я видел, как поднимается и опускается её грудь. Как дрожат её ресницы. — Ты красивая, — сказал я тихо. — Самая красивая из всех, кого я видел. И ты хочешь меня. Она закусила губу, пытаясь сдержать дыхание, но оно срывалось, становилось прерывистым. Её глаза блестели в темноте. — Нина, — прошептал я. — Закрой глаза. Она послушалась. Как завороженная. Умница. — Представь, что я тебя трогаю. Мои руки на твоих бедрах. Мои губы на твоей шее. Я смотрел на неё, не отрываясь, и видел, как её рука дрогнула. Медленно, словно преодолевая невидимую преграду, она опустила пальцы под плед. Я не видел, что именно она делала там, но видел главное — как изменилось её лицо. Как приоткрылись губы, как дрогнули ресницы, как по щекам разлился неровный румянец. — Да, — прошептал я, не отводя взгляда. — Вот так. Чувствуешь, как хорошо? Как тепло разливается внутри? Она прикусила губу, пытаясь сдержать дыхание, но оно срывалось, становилось прерывистым. Её грудь поднималась и опускалась всё быстрее, и я знал — это не от страха. Это от того, что она делала там, под пледом, для себя. И из-за меня. — Ты просто умница. Представь, как я прижимаю тебя к себе, как сжимаю твои бедра. Она застонала. Тихо, сдавленно, но я услышал. Её пальцы под пледом задвигались быстрее, ритмичнее, и я видел, как напряглись мышцы её бёдер, как она подалась вперёд, навстречу собственным рукам. — Да, малышка. Не останавливайся. Я хочу видеть, как ты кончаешь. Как твоё тело выгибается от удовольствия. Ты заслуживаешь этого. Её дыхание сбилось окончательно. Она зажмурилась, запрокинула голову, выдыхая. Губы приоткрылись в беззвучном крике, пальцы вцепились в плед, и я понял — всё. — Женя… — Да? — Я не могу так… — Можешь. Просто дыши. Просто будь здесь. Со мной. Я смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. На то, как разглаживается её лицо, как расслабляются плечи, как она прикусывает распухшую губу. Это было охрененно красиво. Когда она приоткрыла глаза, в них стояли слёзы. Не от боли — от накативших эмоций. Она смотрела на меня растерянно, испуганно. — Теперь иди спать, принцесса, — выдохнул я хрипло, чувствуя, что ещё минута — и я сорвусь. — Иди, пока я не передумал. Она сидела, тяжело дыша. Смотрела на меня. А потом резко встала и, спотыкаясь, почти побежала в сторону коридора, где были спальни. Я слышал, как хлопнула дверь. А потом — тишина. Я сидел и смотрел в потолок, пытаясь успокоиться и свести скулы от дикого, неутолённого желания. Нина Рарина. Чёрт бы тебя побрал. Ты даже не представляешь, во что ввязалась.

Я влетела в гостевую спальню и с силой захлопнула дверь. Руки тряслись так, что я едва попала пальцем в выключатель. Зажгла тусклый ночник у кровати и прислонилась спиной к двери, пытаясь отдышаться. Сердце неистово билось в горле. Между ног всё горело, ноги были ватными. Я опустила взгляд на свою руку — ту самую, которой только что трогала себя, — и меня передёрнуло. Я до сих пор чувствовала его темный взгляд на себе. — Господи, — прошептала я, зажмурившись. — Что я творю?.. Лера. Перед глазами встало счастливое лицо подруги, когда она говорила про Женю на кухне. «Я его сегодня окручу». А я там, в одной с ней комнате, позволила этому придурку вытворять со мной такое. Предательница. Я отлепилась от двери и, шатаясь, побрела в маленькую ванную, смежную со спальней. Там, не зажигая света, сунула лицо под холодную воду. Ледяные струи стекали по щекам, затекали за шиворот, но жар внутри никак не унимался. Я выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало. Из полумрака на меня смотрела растрёпанная, раскрасневшаяся девчонка с дикими глазами и припухшими губами. Я кусала их, чтобы не застонать, пока он… пока он смотрел, как я трогаю себя. — Дура, — выдохнула я. — Какая же я дура. Я стянула с себя свитер, джинсы, бросила их на стул. Осталась в лифчике и трусиках. Они были влажные. Я стянула и их, наскоро обтёрлась полотенцем, пытаясь стереть с себя его присутствие, его запах, его взгляд. Натянула чистые сухие трусики из сумки, надела длинную футболку, в которой обычно спала. В комнате было немного душно. Я подошла к окну, отдёрнула штору. За окном — ночь, сырая и тёмная. Где-то вдалеке светились окна соседних коттеджей, шумели верхушки старых сосен. Я приоткрыла окно и прижалась лбом к холодному стеклу и стояла так, пока дыхание не выровнялось. Потом задернула штору, выключила ночник и нырнула под одеяло. В комнате стало темно и тихо. Слышно было только, как за стеной тикают старинные часы. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась убедить себя, что всё это было ошибкой, просто помутнением рассудка. Что завтра утром я проснусь, и всё будет по-прежнему. Лера будет строить глазки Верзилову, а он, может быть, даже клюнет, и это будет правильно, потому что они подходят друг другу — оба красивые, оба из одной тусовки. А я останусь в стороне. И так будет лучше. Для всех. Я наконец закрыла глаза. Веки тяжелели, тело наливалось усталостью после этого безумного вечера. Я уже почти провалилась в сон, когда услышала щелчок. Щелчок дверной ручки. Я распахнула глаза. В темноте было ничего не видно, но я поняла — дверь открывается. Медленно, бесшумно. Я вся похолодела. Забыла закрыться на ключ! Я же никогда не закрывалась здесь, в доме Леры, всегда чувствовала себя в безопасности. А сейчас… Дверь приоткрылась, и в проёме возник тёмный силуэт. Широкие плечи, мощная фигура. Я узнала бы эту фигуру из тысячи. — Ты? — выдохнула я, садясь на кровати и натягивая одеяло до подбородка. — Ты что тут забыл??? — Тебя. Верзилов вошёл, прикрыл за собой дверь и повернул ключ в замке. Я нервно сглотнула от этого финального звука. — Выметайся из моей комнаты, — прошипела я, хотя голос предательски сорвался. — Не выметусь, — ответил он тихо, делая шаг ко мне. В темноте я не видела его лица, только слышала его дыхание и чувствовала его присутствие — тяжёлое, заполняющее всю комнату. — Женя, не надо, — страдальчески прошептала я. — Пожалуйста. Уходи. Пока Лера… она же… — Что Лера? — он подошёл к кровати и сел на край, прямо рядом со мной. Матрас прогнулся под его весом. — Она спит. Её братец тоже. Никто здесь нас не услышит. — Но это неправильно, — я вжалась в спинку кровати. — Она моя лучшая подруга. Она хочет быть с тобой. Она мне сама сказала. — А я хочу быть с тобой, — его голос прозвучал так просто, будто это было самым логичным выводом. Почему-то от этого признания у меня ещё больше помутнело в голове. Странное тепло разлилось в груди, заставляя меня краснеть. Хорошо, что он не видел этого в темноте. — Ты не можешь хотеть быть со мной, Верзилов. Ты просто… просто хочешь меня использовать, как и всех остальных своих подружек. — Не как всех, — он качнул головой, и даже в темноте я почувствовала его взгляд. — Нина, я три года о тебе думал. Не о Лере, не о других. Только о тебе. — Врёшь, — выдохнула я. — Ты даже не замечал меня, пока не вернулся. А теперь… просто используешь. — Использую? — он усмехнулся. — А кто на диване пальцы себе в трусы добровольно запускал под моим взглядом? Кто стонал, когда я сказал представить, что это я? Я закусила губу, чувствуя, как краска заливает щёки. Воспоминания накрыли с головой. — Ты меня заставил, — прошептала я. — Шантажом. — Ты сама этого хотела. И сейчас хочешь. Иначе бы давно закричала. Он протянул руку и нащупал в темноте моё лицо. Пальцы скользнули по щеке, по губам. Я дёрнулась, но не отстранилась. — У тебя губы горячие, — сказал он хрипло. — И пахнет от тебя так, что у меня крышу сносит. Ты чувствуешь, что со мной делаешь? — Ничего я не делаю, — выдохнула я ему в пальцы. — Делаешь. Ещё как. Одним лишь своим нахождением рядом. Он убрал руку, и я услышала, как он возится с джинсами. Щелчок пряжки, шорох ткани. Моё сердце пропустило удар и лихорадочно зашлось. — Не надо, Жень, — прошептала я. — Пожалуйста. — Надо. Мне надо. Он взял мою руку и потянул к себе. Я сопротивлялась, но он был сильнее. Мои пальцы коснулись горячей, мягкой кожи, и я ахнула. Его достоинство. Я тут же попыталась отдернуть пальцы, но он не отпустил, снова прижал мою ладонь к себе. — Потрогай меня, — тихо попросил он. Не приказал, а именно попросил. — Просто потрогай. Хочу почувствовать твои руки на себе. Большего не попрошу. Обещаю. — Жень… — Пожалуйста, Нин. Это «пожалуйста» сломало во мне что-то. Я сама не поняла, как мои пальцы опустились на его член и слегка сжались на нём, как я провела по его длине, чувствуя, какой он горячий и твёрдый. Женя зашипел сквозь зубы и откинул голову. — Да, — выдохнул он. — Вот так. Умничка моя. Я водила рукой, неумело, но он направлял, показывал, как ему нравится. Я чувствовала, как нарастает его возбуждение, как он пульсирует под моей ладонью, как напряглись мышцы его живота. И это пьянило меня сильнее любого алкоголя. Я смотрела на его силуэт в темноте, слушала его прерывистое дыхание и чувствовала себя такой… могущественной? Желанной? Я стала водить рукой чуть быстрее, чувствуя, как головка становится влажной. Он застонал — глухо, сдавленно, и этот звук поразил меня током прямо между ног. — Нина… — прохрипел он. — Ещё немного… Я сжала его крепче, ускорилась, чувствуя, как он уже на грани. Ещё минута — и он кончит мне в руку, я это понимала, и от этого внутри всё горело огнём. Но он вдруг перехватил моё запястье и остановил. — Всё, — просипел он, отстраняясь. — Хватит. Я замерла в немом оцепенении, ничего не понимая. Я слышала, как он возится с джинсами, застёгивая их. — Ты… уходишь? — мой голос прозвучал растерянно, почти жалобно. Я не верила в происходящее. Почему уходит? Сам же пришел и так хотел этого? В темноте раздался его тихий смешок — усталый, какой-то даже невесёлый. — Я же обещание дал, — сказал он, и я буквально увидела сквозь тьму, как он качает головой. — Что большего не попрошу. Я всегда держу свое слово. Я услышала, как поворачивается ключ в замке, как открывается дверь. — Спи, принцесса… Если сможешь. Дверь мягко закрылась. Я осталась одна в полной темноте. Сидела какое-то время, прижимая к груди одеяло, и не могла никак пошевелиться. В голове была полная пустота, тело горело, пребывая в пространственном шоке. Он ушёл. Просто взял и ушёл. После того, что я делала с ним. После того, как я трогала его, чувствовала его твёрдым и горячим в своей руке. После того, как он стонал от моих прикосновений. Он просто… сдержал свое обещание и ушёл. Я медленно опустила руку под одеяло. Между ног всё горело так, что трусики снова стали влажными. Я прикоснулась к себе — и чуть не застонала в голос. Там было жарко, мокро, и каждое прикосновение отзывалось судорогой во всём теле. Чёртов Верзилов! Чёртов, бесячий, невыносимый Верзилов. Я откинулась на подушку, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри разгорается дикое, неутолённое желание. Он завёл меня своими просьбами, своими взглядами, своим «пожалуйста». Он заставил меня трогать себя на диване под его взглядом. Он пришёл сюда, дал мне потрогать себя — и ушёл. Оставил меня вот так — разгорячённую, мокрую, готовую. Скотина. Я полежала ещё минуту, пытаясь успокоиться, но тело не хотело этого. Низ живота ныл, и я понимала — этой ночью я не усну. Не смогу. Я резко села, скинула одеяло и, спотыкаясь в темноте, побрела в ванную. Свет включать не стала. Рванула на себя дверцу душевой кабины. Вода. Холодная. Чтобы сбить этот пожар. Я встала под ледяные струи, зашипев от неожиданности, когда вода обожгла кожу. Стояла так, прижавшись лбом к прохладному кафелю стенки, и пыталась дышать ровно. Но холод не помогал. Потому что перед глазами стоял он. Как сидел на краю кровати. Как его пальцы касались моего лица. Как он выдохнул «пожалуйста». Как он откинул голову, когда я сжала его в руке. Каким огромным и горячим он был. Моя рука скользнула вниз сама собой. Я прикоснулась к клитору — и чуть не задохнулась. Он был такой чувствительный, набухший, что даже лёгкое прикосновение отдалось вспышкой в животе. Я закрыла глаза и представила, что это не мои пальцы. Что это его пальцы — уверенные, наглые. Я водила пальцами быстрее, ритмичнее, кусая губы, чтобы не застонать в голос. Вода стекала по лицу, по телу, смешивалась со слезами — я не понимала, откуда они, от возбуждения или от отчаяния. Я вспоминала его глаза на диване, когда он смотрел, как я трогаю себя. Как он говорил: «Ты умница». Как он просил не останавливаться. Я нажала сильнее, представив, что это он упирается в меня. Разрядка накрыла меня волной — горячей, острой, вышибающей воздух из лёгких. Я закусила костяшки пальцев, вжимаясь в стену душевой, чувствуя, как тело содрогается в конвульсиях, как пульсирует внутри, как разливается по венам сладкое, томное тепло. Я сползла по стенке на пол, подставив лицо под воду. Дышала рвано, прерывисто, чувствуя, как слёзы смешиваются с водой. Что он со мной делает? Нет… Что я позволяю ему с собой делать? И почему мне плевать на Леру, на приличия, на всё на свете, когда он рядом? Я просидела в душе, пока вода не стала совсем ледяной. Потом кое-как выползла, закуталась в полотенце и рухнула на кровать, даже не вытираясь. И уже после этого, я провалилась в темноту, как в омут.