Балтийское море в апреле — бескрайняя гладь под низким небом. Ни шторма, ни штиля. Большая вода, которая дышит, и солоноватый ветер, который несет с собой запах водорослей. Я иду по мокрому песку босиком. Куртка расстёгнута, под ней лишь тонкий свитер. Волосы у меня теперь короткие, чуть выше плеч. Мама сначала все причитала, когда я отрезала. «Ты такая красивая была с длинными, зачем себя так оболванила?». А мне нравится прическа. Легче. И голову мыть быстрее. Рядом носится Верзила. Помесь корги с неизвестно кем, рыжий, ушастый, вечно счастливый. Я назвала его так в память кое о ком. Пёс не знает, почему носит эту кличку. Для него это просто имя. — Верзила, ко мне! Он прибегает, сбрасывает скорость в последний момент, окатывая меня песком. Лизнул в руку и умчался к чайкам. Я смотрю на горизонт. Там, где небо встречается с водой, — Куршская коса. Мы любили туда ездить. До его операции. Смотрю на ту часть косы, где мы раньше любили гулять детьми с Лерой. Лера… Мы больше никогда не разговаривали. Она уехала в Москву через месяц после того ужина. Говорят, вышла замуж. Иногда лайкает мои фото — выборочно. Я тоже ставлю сердечки под её постами. Дружба, которая длилась годами, закончилась на неприятной ноте. Но сейчас это уже в прошлом. Все пошли своими путями и нашли свое счастье. С мамой мы помирились. Не сразу. Первые полгода она звонила каждый день и мы говорили. Старались не затрагивать болезненные для нас обеих темы, это помогало восстанавливать наше общение. Нам удалось сблизиться снова. Сделать вид, что прошлого не существует. Есть только будущее. С родителями Жени мы тоже не потерялись. Наталья Александровна присылает мне открытки на день рождения. Аркадий Сергеевич однажды, через год после всего, позвонил мне и сказал: «Ты была для него светом. Спасибо, что не ушла, когда было совсем трудно». Я тогда разрыдалась в трубку, как маленькая. Как это было давно… Я наклоняюсь, поднимаю с песка ракушку. Маленькую, перламутровую. Кладу в карман куртки. У меня их дома целая коллекция. Каждый раз, когда прихожу на пляж, беру одну. Чтобы помнить. Каждую прогулку. Каждый новый день. Верзила приносит в зубах палку. Больше него в два раза. Волочит, спотыкаясь на своих коротких лапках, ушами загребает песок. — Малыш, давай мне, — говорю я, пытаясь забрать у него ношу. Он не отдаёт. Приседает на передние лапы, хвостом виляет. Хочет играть. — Верзила, она же слишком большая для тебя. Он носится кругом, а я стою и смеюсь. Ветер треплет короткие волосы, песчинки попадают в лицо. Иногда мне кажется, что я всё ещё там. В больничной палате, где пикал монитор и время текло слишком медленно. Что эти три года — мираж, который я себе придумала сама, чтобы не сойти с ума. А на самом деле я всё ещё сижу у его кровати и жду, когда он откроет глаза. Подзываю Верзилу и беру его на руки, чтобы посадить в машину. Сажусь сама и еду домой. Дорога до посёлка занимает двадцать минут. Сосновый лес по бокам, потом зеленое поле, потом знакомый поворот. Дом — тот самый, где мы были в первый раз. После всего я не смогла больше жить в городе. Хотелось тишины и уединения. Благодаря такому переезду, у меня прошли панические атаки и даже улучшился сон. Жизнь на природе, оказывается, лучше любого психолога. Я паркуюсь у ворот, выпускаю Верзилу во двор. Он несётся к крыльцу, скребётся в дверь, будто ему кто-то сразу обязан открыть. Захожу. Тишина. Скидываю кроссовки, куртку вешаю на крючок. Верзила тут же бежит к своей миске, я насыпаю корм. Иду в ванную на втором этаже. Ванная большая, с каменной душевой и окном под потолком, в которое видно кроны сосен. Стягиваю свитер, джинсы, бросаю в корзину. Включаю воду. Жду, пока она станет горячей. Захожу под струи. Терпеть не могу холодный душ — с того раза, в доме Леры. Холод ассоциируется у меня с чем-то плохим. Теперь только горячий, расслабляющий мышцы душ. Вода стекает по лицу, я закрываю глаза. Пар быстро наполняет кабинку. — Сегодня на море было особенно хорошо, — шепчу я. — Много чаек летало. Верзила набегался в свое удовольствие… Странно ли разговаривать с собой? А кто меня осудит, если никого нет. Правильно. Я открываю глаза. Выхожу из душа. Заворачиваюсь в полотенце — пушистое, белое. Прохожу в спальню. Здесь темно, только фонарь в саду светит сквозь щель в шторах. Включаю ночник на тумбочке. Кровать большая. Пустая. Сажусь на край, провожу рукой по простыне. С его стороны. — Жень, — шепчу. — Я скучаю. Ничего. Только тишина. Вздыхаю, поднимаюсь, чтобы достать пижаму. Подхожу к шкафу и уже тянусь к полке, когда чувствую чьи-то руки. Тёплые, сильные. Они обнимают меня сзади за талию. Прижимают к твердой груди. Я замираю. Сердце пропускает удар, потом несется галопом. — Ты что, без меня в душ ходила? — раздается сонный голос у моей макушки. Я разворачиваюсь. Женя смотрит на меня и улыбается. Той самой улыбкой — наглой, тёплой, которая только для меня. — Ты был дома все это время? — Спал в мастерской. Устал за ночь. Очень долго провозился с заказом. Верзила меня разбудил, лапой в дверь постучал. — Он кивает на дверь. Пёс сидит на пороге, радостно виляет хвостом. — Три года вместе, а я до сих пор никак не привыкну, что ты всегда появляешься бесшумно. — Не привыкай. — Женя проводит большим пальцем по моей щеке. — Я люблю, когда ты вздрагиваешь, а потом понимаешь, что это я, и расплываешься в улыбке. Мило выглядишь. — Я так поседею раньше тебя. Этого добиваешься? — А я тебя меньше любить не стану. — Нет уж, седой я не хочу быть раньше времени. Не пугай меня больше. Тем более, мне нельзя нервничать. Забыл? Он наклоняется и целует меня. В висок. В щёку. В уголок губ. — Кажется, что-то припоминаю. — Кстати, Жень, а ты сказал своим родителям, что мы приедем на выходные? — спрашиваю я, когда он снова прижимается к моим губам. — Серьёзно? Ты об этом сейчас думаешь? — его рот касается моего, и меня словно миллион мурашек пронзает. Спина выгибается ему навстречу — естественный рефлекс. Я прикусываю нижнюю губу, когда он прижимает меня к себе сильнее. — Что ты делаешь? — шепчу я, а он улыбается, глядя сверху вниз. — Ничего, — бормочет он мне в шею, в то самое место, которое любит целовать. — Жень, — ворчу я. — Я только из душа. — Значит, надо идти обратно. Мы идём в ванную. Вместе. Он несёт меня на руках, я обвиваю ногами его торс. Включает воду, ставит меня на ноги. Стягивает через голову свою футболку — под ней всё то же, что три года назад. Мышцы, шрамы, татуировка — змея, обвивающая пион. Цветок, который он переделал после операции. Сказал: «Старая жизнь кончилась. Пусть на рисунке тоже будет по-новому». Он снимает штаны, остаётся в чёрных боксерах. Смотрит на меня — мокрую, в одном полотенце. — Можно? — спрашивает, касаясь моего плеча. — Только тебе. Он распускает полотенце, бросает на пол. Я стою перед ним голая, под струями воды. Короткие волосы прилипают к вискам и лбу. А он смотрит — медленно, с головы до ног, задерживаясь на шраме на моём левом колене и на родинке под правой грудью. С этого взгляда все и начиналось. Мне достаточно было лишь его, чтобы уже еле стоять на ногах и здраво мыслить. — Ты так красива. — Ты каждый раз будешь мне напоминать об этом? — Буду. Вдруг забудешь когда-нибудь. Женя шагает ко мне, наклоняется, целует. Мягко, неторопливо. Я запускаю пальцы в его влажные волосы — чувствую под ними край шрама, глажу привычно. Он когда-то не давал даже трогать, отворачивался. Теперь сам прижимает мою ладонь, если я убираю. — Садись, — просит он, усаживаясь на каменную скамью и притягивая меня к себе на колени. Его руки на моей талии. Мои — у него на груди, там, где бьётся сердце. Которое почти остановилось несколько лет назад. Которое врачи запустили заново. — Кстати, а где мой обещанный ужин? — вспомнила я, когда он наклонился к моим губам. — Ты вчера обещал. — Опять отвлекаешься? Я сглотнула, глядя, как двигаются его мышцы, какое у него рельефное тело и татуировки на груди и ребрах. — Больше не буду. Обещаю. Его голодный взгляд скользнул по мне, заставляя покраснеть. Женя помог мне слезть и шагнул в душевую кабину из камня. Я вошла следом, он включил горячую воду, и я взвизгнула, когда она коснулась кожи. Он рассмеялся, приближаясь ко мне. Протянул мне бутылку темно-синего шампуня. — Я буду пахнуть как парень, — простонала я, заставив его рассмеяться. — Нет, как мужчина. — У тебя еще есть краска в волосах, — сказала я, когда он снова провел по волосам. — Опять весь испачкался в мастерской. — Где? — Сзади, — указала я, заставляя его застонать в попытках смыть, но ничего не выходило. — Все еще там. Он снова провел пальцами по волосам, но сзади так и не достал. — Дай я, — я встала на цыпочки, потянувшись к его затылку. Провела пальцами по его темным густым волосам, смывая краску. Я чувствовала его руки на своих бедрах, поддерживающие меня. Я медленно опустила руки с его волос на шею, затем вниз по его сильной груди, оставив их там. — Боже, ты совершенство, — пробормотал Женя и прижал меня к каменной стене душа. По инстинкту я обвила ногами его торс, притягивая ближе. Он держал меня обеими руками. Приподнял так, что мы оказались на одном уровне. Левую руку я обвила вокруг его шеи, правая все еще лежала у него на груди. Он мягко коснулся моих губ своими. Я подалась вперед, желая большего, но он опустил губы к моей челюсти, оставляя легкие поцелуи. Мое дыхание сбилось, когда он начал посасывать кожу. Я притянула его обратно к лицу, оторвав от шеи. Его губы были в сантиметрах от моих. Я смотрела в его потемневшие глаза. Словно прочитав мои мысли, он чуть наклонился, и наши губы соединились. Три года назад я бы ни за что не подумала, что буду целоваться с Женей Верзиловым. Спроси меня тогда, я бы сказала, что это чья-то больная фантазия. А теперь вот я тут, целуюсь с ним в нашем душе. Целовать его было так хорошо, я хотела больше. Я обвила рукой его шею, притягивая еще ближе. Моя спина уже почти не касалась стены, потому что я вся прильнула к нему. Я прикусила его нижнюю губу и потянула, заставив застонать. Почувствовала, как его рука скользнула по моему голому боку и остановилась под грудью, на ребрах, большой палец выводил узоры на коже. Я почувствовала, как его язык надавил на мои губы, требуя впустить. Если впущу, то мы уже не остановимся. А сегодня надо было выспаться. Я отстранилась, тяжело дыша. Почувствовала, как он медленно опускает меня, и я все еще держалась за него, зная, что если отпущу, то, наверное, упаду. Женя решил, что нам надо продолжить. И я уже не могла возразить. Его рот скользнул ниже, на мою шею, на ключицы, на грудь, что сразу покрылась мурашками. Я застонала, когда его губы сомкнулись на соске. Он ласкал его языком, покусывал, а рукой сжимал вторую грудь. По телу разливался жар, низ живота сладко ныл. Он спускался всё ниже. Я чувствовала его губы на своем животе, на бедрах. А потом он резко усадил меня на выступ душевой кабинки и развел мои ноги. Все пропало. Я знала, что больше не смогу его остановить. — Мы опять не выспимся и… — начала я, но договорить не успела. Его рот оказался там. Я выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи. Это было невероятно. Никто никогда не делал мне этого. А он работал языком так, будто знал мое тело всю жизнь. Находил самые чувствительные места, дразнил, проникал внутрь, а потом снова ласкал. — Женя… — простонала я, не в силах сдерживаться. — О боже… Только не останавливайся. Он не останавливался. Его руки держали мои бедра, не давая ерзать, а язык творил что-то невообразимое. Я чувствовала, как внутри закручивается тугой узел, как напряжение растет, заполняя каждую часть тела. — Давай, ангел, — услышала я его хриплый шепот между поцелуями. — Ради меня. Жаркая волна накрыла с головой тут же, выгнула мое тело, вырвала из горла громкий стон, который я едва успела заглушить, закусив губу. Мир взорвался миллионом искр, и я провалилась в сладкую пустоту. Когда я пришла в себя, Женя уже лежал рядом в кровати, гладил меня по животу и целовал в висок. — Какая же ты нежная, — прошептал он. — Мой ангел. Я всегда буду благодарен Богу за тебя.