Я сидел напротив него в конторе, слушая вкрадчивую речь.

— Мы не просим секретов, Андрей Петрович, — мягко произнес гость. — Мы лишь хотим быть частью этого великого начинания. Капиталы Строгановых ускорят ваш триумф.

— Капиталы приходят вместе с советами, — ответил я. — А советы со временем превращаются в приказы.

В итоге мы сторговались. Я взял деньги на расширение, но в контракте, который Степан выверил до запятой, было четко прописано: контроль над технологией, управление станцией и право на все патенты остаются за моей артелью. Строгановы получали процент от прибыли и гарантированное освещение своих объектов. Это был опасный компромисс, но без него мы бы застряли в Лисьем Хвосте еще на пару лет.

Демидов, узнав о сделке, прислал короткую записку: «Строгановым верить — в лесу мерзнуть. Но раз деньги взял — строй и мне. Невьянск не хуже Екатеринбурга, а дыма у нас больше». Он не хотел отставать. Это была конкуренция, которая гнала нас вперед быстрее любого пара. Мирон уже начал собирать первый токарный станок с прямым приводом от электрического двигателя по моим эскизам. Это была мечта любого мастера — станок, который не зависит от общих валов и ремней под потолком.

К середине сентября наступил день испытаний. Первый промышленный генератор был установлен на прииске. Пятьдесят лампочек — целая гирлянда стеклянных пузырей — были развешаны по главной улице и в мастерских.

Весь поселок собрался у конторы. Люди стояли в сумерках, перешептываясь и поглядывая на высокие столбы с проводами. Игнат со своими казаками следил за порядком, хотя в этой тишине чувствовалось скорее благоговение, чем угроза бунта.

— Давай, Мирон, — скомандовал я.

Рокот дизеля в пристройке сменил тональность — генератор принял нагрузку. Ремень запел свою высокую песню. Я нажал на рубильник.

Поселок вспыхнул. Пятьдесят огней одновременно прорезали темноту, превращая грязную улицу в залитый светом островок. Это не было желтое мерцание керосина. Это был чистый, белый свет, который выхватил из темноты каждую щепку на дороге, каждое удивленное лицо в толпе. Люди не кричали. Они просто замерли, ослепленные этим рукотворным днем.

— Красота-то какая… — прошептал кто-то за моей спиной.

Аня стояла рядом, прижимаясь к моему плечу. Она смотрела на лампы, но в её взгляде я видел не только восторг, но и привычную практичность.

— Андрей, лампы керосиновые в бараках не снимай, — тихо сказала она.

— Почему? Ты же видишь — работает всё.

— Вижу, — она повернулась ко мне. — Но одна авария на твоем генераторе, один лопнувший провод или ремень — и мы все окажемся в полной темноте. Пусть висят, они не просят есть.

Я улыбнулся и притянул её к себе. Она была права. Мы строили будущее, но стояли еще на зыбкой почве настоящего.

Этой же ночью радиостанция в Лисьем Хвосте впервые заговорила на полную мощь. Питание от генератора вместо капризных и слабых гальванических банок дало такой сигнал, что Раевский едва не подпрыгнул у приемника.

— Чисто, Андрей Петрович! — крикнул он, вглядываясь в прибор. — Невьянск слышит нас напрямую, без ретранслятора на сопке! И Тагил отозвался, правда обратный сигнал через ретрансляторы идет! Мы теперь не просто перестукиваемся!

Я сел за стол и положил перед собой чистый лист бумаги. План на пять лет. Екатеринбург — первая точка. Затем Невьянск, Тагил. Дальше — Пермь и Кунгур. Сеть электростанций, связанных телеграфом и железной дорогой. Империя энергии.

Аня заглянула в контору, когда я уже заканчивал чертить линии будущих сетей.

— Ты сейчас рисуешь будущее целого региона на одном листе бумаги, — заметила она, подходя и обнимая меня.

— А ты его посчитаешь и скажешь, сколько это стоит, — я поднял на неё глаза.

Она взяла листок, пробежала глазами по названиям городов и цифрам предполагаемой мощности. Её губы беззвучно шевелились. Через пару минут она назвала примерную сумму. Я невольно свистнул — цифра была астрономической.

— Окупится за три года, — уверенно добавил я. — Электричество будет дороже керосина для купцов и города, это факт. Но для нас его производство выйдет дешевле, чем литра керосина. Вся маржа останется в артели. Мы будем продавать не просто свет, мы будем продавать время и производительность.

Аня кивнула и поцеловала меня.

— Работай, великий комбинатор. Димке нужно наследство, которое не заржавеет.

Я вышел на крыльцо. Поселок «Лисий Хвост» светился в ночи, словно упавшее в тайгу созвездие. Окна домов сияли ровно, без дымного мерцания фитилей. Где-то в темноте в цеху всё так же ровно молотил «Зверь», чеканя ритм новой эпохи. Я смотрел на этот кусочек двадцать первого века, который мы вырвали у времени и заставили прижиться в суровых уральских хребтах.

Холодный ветер донес запах хвои и солярки. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как уходит напряжение последних месяцев. У меня была семья, были верные соратники и была сила, бегущая по проводам. Вот теперь я точно дома.

Декабрь навалился на «Лисий Хвост» той особенной, плотной тишиной, которая бывает только после большого снегопада. За окном конторы тайга стояла укутанная в белое, замерев под тяжестью пухлых шапок на еловых лапах. Я сидел за массивным столом из мореной лиственницы, и в печи, сложенной Архипом еще в позапрошлом году, негромко потрескивали дрова.

Смешно сказать, но от этой привычки я так и не смог отделаться. В кабинете работала батарея центрального отопления, исправно гонявшая тепло по чугунным трубам. В доме стояло сухое и ровное тепло, какого не знавали ни в одном боярском тереме. Но без живого огня за слюдяной заслонкой мне чего-то не хватало. Наверное, это было то же самое ощущение, что заставляло Ефима Алексеевича по привычке шарить глазами в поисках манометра давления пара. Рудимент прошлой жизни, с которым я расставаться не хотел.

Над головой горела лампочка. Обычная стеклянная груша с угольной нитью, закрепленная в латунном патроне на скрученном медном шнуре в изоляции. Её свет ложился на стол ровным, немигающим пятном, без той суетливой дрожи, которой страдали даже лучшие наши керосинки. Я поднял глаза и секунду смотрел на тонкую нить внутри колбы. Малиновый накал в сердце прозрачного пузыря. Я всё еще не мог к этому привыкнуть до конца.

На краю стола громоздилась стопка отчетов за уходящий год. Аккуратные столбики цифр Ани, каллиграфические сводки Степана, сухие рапорты Ермолая с Алтая, технические записки Мирона и Раевского. Тяжесть прошедших двенадцати месяцев, спрессованная в три пальца бумаги.

Я отодвинул всё это в сторону. Сегодня мне хотелось другого.

Достав из ящика стола чистый лист плотной бумаги, я обмакнул перо в чернильницу. Писать рапорт? Уже писан. Письмо в Петербург? Степан готовит конверты пачками. Нет. Мне хотелось написать что-то такое, что я сам бы не сразу смог определить. Дневник, пожалуй. Или письмо, которое прочтет когда-нибудь Димка, если ему это будет нужно.

Что он увидит в этих строках? Сухой перечень заводов и верст? Или услышит сквозь бумагу, как несколько лет назад его отец сидел в чужом лесу, не понимая, почему небо вдруг стало другим?

Я макнул перо в чернильницу и начал.

Перо поскрипывало в тишине, а я пытался уложить в строки то, что не укладывалось. Дизельный двигатель стоит на семи вездеходах и трёх локомотивах. Две стационарные станции мелют зерно и крутят генераторы. Три перегонных куба гонят керосин, который развозится по шести губерниям в железных бочках с нашим клеймом. Семьдесят верст рельсового пути между Невьянском, Тагилом и «Лисьим Хвостом». Сеть, которую никто бы не смог представить даже в самом буйном бреду.

Перо вывело цифру триста двадцать. Столько людей состояло в списках нашей артели. Еще пятьдесят человек — образованные специалисты, инженеры, врачи, чертежники. Шестьдесят детей в школе. Двое врачей в лазарете, где смертность за год оказалась ниже, чем в иных столичных приходах. Я вспомнил, как когда-то Казанцев приехал сюда в старой шинели и с единственным саквояжем. Теперь у него было царство, где он правил стерильностью и порядком.