Я стоял у бревенчатой стены укрытия, вдыхая густой, терпкий запах сырой нефти, смешанный с дымом сосновых дров. Черная маслянистая жидкость с бульканьем стекала по деревянному желобу прямо в накопительный чан. Если раньше зима сковывала этот процесс ледяной хваткой, заставляя парней выковыривать смерзшуюся породу ломами, то теперь наши срубы функционировали как часы. Внутри поддерживалась стабильная плюсовая температура. Летом нефть шла сама, а зимой ей помогали простейшие термосифоны. Объем добычи подскочил вчетверо по сравнению с теми временами, когда мы только начинали ковырять эту таежную грязь.

Неподалеку раздался пронзительный свист стравливаемого пара и лязг перепускного клапана. Это химик Северцев священнодействовал над своей новой игрушкой. Второй перегонный куб, возведенный по его настоятельным чертежам, разительно отличался от нашего первого кустарного котла. Он возвышался массивной стальной колонной. Главной гордостью бывшего ссыльного интеллигента стал медный дефлегматор — сложная система трубок, позволяющая с ювелирной точностью разделять кипящую фракцию. И результат налицо. Из крана тонкой струйкой бежал керосин слепящей прозрачности. Никакой мути, никаких сизых хлопьев парафина.

Северцев подставил стеклянную колбу под струю, набрал немного жидкости и поднес к свету, удовлетворенно цокая языком.

— Идеальная плотность, Андрей Петрович, — произнес он, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Горит так ровно, что можно хирургические операции проводить без всяких теней. Ни крупицы копоти на стекле не будет.

Я кивнул, обводя взглядом расставленные вдоль забора ряды пузатых емкостей. Солярка, которая раньше воспринималась лишь как побочный продукт и топливо для моего единственного дизеля, теперь перешла в разряд стратегических ресурсов. Каждая капля этого плотного дистиллята подлежала строгому учету. Семён с блокнотом в руках педантично маркировал каждую бочку, выводя на днище цифры мелом. Без этой энергии вся наша гусеничная логистика встала бы мертвым грузом в первой же луже.

А вот мазут — та самая черная, тягучая патока, остающаяся на дне куба — перестал быть просто отходом. Мы замкнули производственный цикл. Густая масса шла на производство амортизирующих прокладок и резиновых катков, ею щедро пропитывали свежие деревянные шпалы для строящейся узкоколейки. Часть отправлялась прямиком в жилые бараки, где наши чугунные котлы центрального отопления пожирали её с утробным гулом, даря людям сухое тепло.

Северцев пошел еще дальше. Он отловил самую летучую, капризную и пожароопасную фракцию перегонки — лигроин.

— Вы только посмотрите, как он снимает окисел! — химик капнул прозрачным растворителем на грязную шестерню из коробки передач. Застарелая мазутная корка моментально свернулась хлопьями, обнажив чистый металл. — Идеальный обезжириватель. Слесари в мастерских будут молиться на эту жидкость перед пайкой тонких узлов.

Земля под сапогами мелко завибрировала. Со стороны просеки выполз обоз. Четыре дизельных «Ефимыча» перли сквозь раскисший грунт, волоча за собой широкие платформы на резиновых шинах. На козлах головной машины восседал Фома. Старовер лихо крутил баранку, направляя гусеничного монстра прямо к наливным чанам. Его транспортная артель работала на убой. Полсотни полных бочек за один рейс. Нефть непрерывным потоком утекала из тепляков на завод.

Дефицита в таре больше не наблюдалось. Невьянский завод гнал по три сотни железных цилиндров в месяц.

Утро следующего дня началось с исторического события. За ворота прииска медленно выкатился первый полноценный коммерческий обоз. Пятьдесят бочек отборного осветительного керосина отправлялись в Екатеринбург. На каждом стальном боку красовалось выбитое зубилом клеймо: сплетение букв «ВЛХ» — Воронов, Лисий Хвост. Рождение бренда, за который скоро начнут биться столичные купцы. По бокам колонны гарцевал десяток казаков Ефима Савельева с расчехленными карабинами, гарантируя, что ни одна капля нашего «света» не достанется лесным татям.

В городе процесс давно взял под свой контроль Степан. Наш гениальный писарь выбил сухой, прохладный каменный склад на хорошей улице, посадил туда зубастого приказчика и развернул бойкую торговлю. Он сообразил не продавать жидкость отдельно. С прилавка уходили готовые комплекты: изящная лампа и жестяная канистра керосина. Ценник Степан заломил такой, что у местных мещан волосы вставали дыбом, но товар сметали за часы. Спрос превышал предложение тысячекратно. Городская знать жаждала сидеть вечерами при ярком свете, а не коптить потолки сальным суррогатом.

Слухи о чудодейственном уральском свете расползались по трактам вместе с торговыми караванами купеческой гильдии. Запросы летели из Перми, Кунгура и даже из Казани.

Моя жена оккупировала весь рабочий стол бумагами. Она расчертила целую систему дистрибуции. Крупные оптовики получали жесткую привязку к объемам и небольшую уступку в цене. Мелкие лавочники платили сполна за эксклюзивное право выставить лампу на витрину. Для губернатора Есина, как и договаривались, зафиксировали отдельный, неприкосновенный прайс, держа чиновника на коротком поводке лояльности.

Наступила осень. Дожди смыли летнюю пыль с окон кузницы. Я стоял над раскрытыми бухгалтерскими книгами, скользя взглядом по аккуратным строчкам Аниных отчетов. В самом низу листа красовались две итоговые суммы. Доход от продажи керосина и ламп сровнялся с прибылью от намытого золота. Меня пробрал легкий озноб осознания. Золотой песок когда-нибудь иссякнет, жилы опустеют. А потребность человечества в энергии и свете только начинается. Я построил фундамент бизнеса, который переживет любую лихорадку.

Мощности второго куба уже позволяли гнать по четыреста литров чистейшего керосина в неделю. Этого объема с лихвой хватало, чтобы заставить весь центр Екатеринбурга сиять по ночам. Но логистика съедала слишком много времени.

Я вызвал Северцева в контору. Химик вошел, потирая обожженные реактивами пальцы.

— Готовьте чертежи третьего куба, — распорядился я, свернув карту месторождений. — Промышленного масштаба. Втрое больше нынешнего. И ставить мы его будем не здесь, а прямо у нефтяных тепляков. Сократим транспортное плечо. Сюда повезем уже готовый дистиллят.

Северцев закивал, его глаза загорелись сумасшедшим научным азартом, и он тут же умчался прочь, бормоча под нос цифры давления и площади охлаждения.

Вечером в конторе стало тихо. За окном монотонно шумел дождь. Аня сидела в кресле напротив, подперев подбородок ладонью, и задумчиво смотрела на пляшущий язычок пламени в нашей эталонной настольной лампе. Блики играли на ее лице. Я откинулся на спинку стула, чувствуя приятную усталость в спине.

В середине августа жара стояла изнуряющая. Воздух в конторе загустел от запаха нагретой древесины и въевшейся в половицы солярки. Я сидел за столом, растирая влажный лоб, когда у дверей заскрипели колеса конной повозки. Курьер из Екатеринбурга вошел без стука, смахивая прилипшие ко лбу волосы. Он молча выложил передо мной плотный холщовый пакет со следами дорожной пыли. Сургучная печать почтовой станции крошилась по краям. Внутри обнаружились два листа недорогой сероватой бумаги. Почерк Ермолая — мелкий и убористый, экономящий каждую строчку — забегал перед глазами. Я пододвинул керосиновую лампу ближе, прищурился от яркого блика на стекле и начал вчитываться в донесение.

Первые же строки заставили меня удовлетворенно хмыкнуть. Экспедиция добралась до устья реки Ануй ровно за сорок два дня. Моя грубо набросанная по памяти карта сработала. Указанные перевалы и броды оказались именно там, где я их нарисовал углем на пергаменте. Они срезали приличный ломоть пути, сэкономив целую неделю ходу по сравнению с привычным трактом. В голове промелькнули бессонные ночи над теми чертежами, сомнения и попытки вспомнить точный рельеф Алтайских гор из прошлой жизни. Оказалось, память работает лучше любого топографического атласа. Мы победили пространство. Аня, сидевшая напротив за своими гроссбухами, оторвала взгляд от цифр и вопросительно приподняла бровь, услышав мое сдавленное хмыканье. Я лишь махнул рукой, продолжая жадно глотать текст.