В середине следующего дня прискакал курьер из Екатеринбурга с письмом от губернатора Есина. Его превосходительство спрашивал осторожно, явно боясь прослыть чудаком: правда ли, что Воронов заставил светиться стекло без огня? И если это не слухи, то губернатор желал бы видеть сие диво лично.

Я усмехнулся, макая перо в чернильницу.

— Что писать будем, Андрей Петрович? — Степан заглянул через плечо. Я протянул ему перо, уступая ему место:

— Пиши так: «Ваше превосходительство, слухи бледнеют перед реальностью. Приезжайте весной, когда подсохнут тракты. К тому времени мы попробуем осветить не только школьный класс, но и весь поселок».

Степан только крякнул, старательно выводя буквы. Обещание было дерзким, почти на грани авантюры, но я знал — мы это сделаем. Лебедев уже набрасывал проект генератора на двадцать пять ламп, Архип в кузне готовил фильеры для вытяжки новой порции медной проволоки, а Шварцу в город улетел срочный заказ на сотню стеклянных колб. Конвейер прогресса, который я запустил, теперь было не остановить.

Вечером, когда дневная суета немного улеглась, я снова пришел в школу. Там было пусто, пахло свежевыструганными партами и старой бумагой. Я щелкнул рубильником, и десять маленьких угольных солнц привычно прогнали тени по углам.

Я сел за учительский стол, раскрыл книгу и начал читать. Это была простая история, но в свете электрической лампы она приобретала совершенно иной смысл. Я ловил себя на мысли, что этот момент — человек, читающий вслух в уральской тайге в начале 19 века при свете электричества — пожалуй, самая фантастическая сцена во всей моей жизни. Больше, чем локомотивы и радио. В этом свете была тихая, неоспоримая победа разума над первобытным мраком.

— Домой, Андрей, — Аня тихо вошла в класс, кутаясь в шаль. — Хватит светить наукой, ты уже все буквы выучил. Сын проснулся, тебя требует.

Я посмотрел на неё, потом на сияющие колбы под потолком.

— Иду, Ань. Сейчас.

Я подошел к рубильнику и рванул рычаг вверх.

Свет погас мгновенно. Школа погрузилась в привычную темноту, которую лишь слегка разбавлял холодный лунный свет, пробивающийся сквозь морозные узоры на окнах. Тьма навалилась тяжелым одеялом, но теперь она больше не казалась мне вечной или угрожающей. Она стала временной, почти ручной. Я точно знал, что завтра снова нажмут на этот рычаг и вернут день в любой момент.

В этом и заключался наш прогресс. Не в громоздких и пафосных прорывах, о которых пишут в газетах, а в этом тихом и в чем-то будничном расширении границ возможного. Шаг за шагом.

Май на Урале — время коварное. Вчера еще тайга дышала ледяным оцепенением, а сегодня солнце припекает так, что деготь на сапогах начинает плавиться. Я стоял на дощатом перроне Лисьего Хвоста, щурясь от яркого света, и слушал, как поет сталь. Гул приближающегося поезда шел по рельсам задолго до того, как из-за поворота вынырнул приземистый локомотив «Черепан».

Губернатор Есин прибывал с помпой. Демидов в Невьянске явно постарался впечатлить гостя, раз уж отправил его к нам по железной дороге. Когда состав, лязгнув сцепками и замер у склада, окутанный сизым маревом выхлопа, из вагона посыпалась свита. Чиновники в мундирах, пара офицеров с кислыми лицами и секретарь, который уже на подножке начал что-то строчить в блокноте.

Сам Есин выходил последним. Он не торопился. Спрыгнув на настил, он на мгновение замер, опираясь на трость, и обвел поселок взглядом человека, который ожидал увидеть всё те же небольшие черные срубы, которые он видел тут в последний раз когда приезжал, а попал в механическое чрево будущего. Он смотрел на рельсы, по которым только что приехал, на четкий строй мастерских и на огромные трубы, выплевывающие в небо дым. В его глазах читался восторг, какой бывает только у детей при виде заморской диковины.

— Воронов, голубчик, — выдохнул он, направляясь ко мне. — Я ведь думал, Павел Николаевич в Невьянске присочинил спьяну. Про дорогу, про самоходки ваши… Но это… Это же форменный Петербург, только в лесу!

— Рады видеть вас, Ваше Превосходительство, — я пожал его руку. — Петербург у нас только в чертежах, а пока — обычный рабочий прииск. Позвольте показать, на что ушли ваши инвестиции и наше время.

Экскурсия превратилась в марш-бросок по технологическим рубежам. В мастерской Мирон запустил стационарный дизель. Гул двигателя заставил чиновников вздрогнуть и попятиться, но Есин, напротив, подошел почти вплотную. Он наблюдал за мерным движением поршней с каким-то жадным любопытством. Я объяснял принцип сгорания топлива, стараясь не зарываться в термины, и видел, как губернатор кивает, схватывая суть быстрее своих секретарей.

У перегонного куба Северцев устроил небольшое шоу. Он продемонстрировал струю прозрачного керосина, выходящую из змеевика.

— Вот он, Ваше Превосходительство, — Северцев наполнил склянку и поднес к свету. — Чистый свет Урала. Без гари, без смрада.

Есин понюхал жидкость, хмыкнул и перевел взгляд на дымящиеся баки мазута.

— И всё в дело идет? — спросил он, щурясь.

— Всё до последней капли, — ответил я. — Мазут греет бараки, солярка крутит моторы. Природа не терпит пустоты, а мы не терпим убытков.

В лазарете Казанцев развернул свою тихую оборону. Губернатор замер на пороге, пораженный запахом хлорки и ослепительной белизной простыней.

— У вас здесь чище, чем в губернаторской резиденции перед Пасхой, — заметил офицер из свиты, брезгливо поглядывая на свои запыленные сапоги.

— У нас здесь не резиденция, господин поручик, — отрезал Казанцев. — Здесь жизнь спасают. А жизнь микробов не любит.

Есин долго разглядывал аппарат для стерилизации инструментов, трогал блестящую сталь зажимов и периодически кивал головой, словно взвешивая увиденное.

Кульминацию я приберег на вечер. Когда сумерки окончательно поглотили поселок и тайга превратилась в непроглядную стену, я привел Есина к школе. Внутри было тихо, пахло мелом и свежевыструганным деревом. Свита губернатора теснилась в дверях, перешептываясь и поглядывая на странные стеклянные пузыри, свисающие с потолка на медных нитях.

Лебедев, стоявший чуть в стороне, едва заметно кивнул мне. Его лицо, осунувшееся от бессонных ночей, сейчас казалось серым. Он перевыполнил план — вместо обещанных десяти ламп, мы запитали все двадцать пять.

Я положил руку на рычаг.

— Смотрите внимательно, Ваше Превосходительство. Это то, что скоро изменит облик наших городов.

Резкий щелчок медного ножа — и по залу прошла волна света. Лампочки не вспыхнули мгновенно, они налились ровным, ослепительно белым сиянием за долю секунды. Свита ахнула, кто-то из чиновников перекрестился. Есин замер. Он стоял посреди класса, задрав голову, и на его лице, обычно скрытом маской бюрократического спокойствия, отражалась целая буря эмоций.

Прошло не меньше тридцати секунд. Губернатор не двигался, лишь его зрачки сузились от непривычной яркости.

— Воронов, — произнес он наконец, и его голос прозвучал удивительно тихо в этой залитой светом комнате. — Я двадцать лет на государственной службе. Видел залы Петербурга в тысячах свечей, видел иллюминацию в Москве, бывал в Варшаве… Но такого не видел нигде. Это не огонь. Это нечто совершенно иное. То вы лампами керосиновыми удивляете… но такое… Что это?

— Это электричество, — я подошел ближе. — Генератор в мастерской рождает силу, провода несут ее сюда, а тонкая нить внутри стекла раскаляется добела. Чистая физика, Ваше Превосходительство. Никакого фитиля, никакого масла.

Есин посмотрел на меня, и в этом взгляде уже не было праздного любопытства.

За ужином тон разговора переменился. Исчезла светская легкость, на смену ей пришел жесткий деловой расчет. Есин сидел напротив меня, отодвинув тарелку с остывшим жарким. Он больше не смотрел на диковины, он смотрел в будущее.

— Нам нужно это в Екатеринбурге, — отрезал он, постукивая пальцами по столу. — Присутственные места, военный госпиталь, улицы вокруг моей резиденции. Я не хочу больше ждать, пока почтовые тройки привезут весть о новом чуде. Я хочу, чтобы это чудо работало на пользу губернии.