Я смотрел на спящего сына и думал о том, что ради этого момента стоило пересечь два столетия. Рельсы, локомотивы, радиостанции и марганцевая сталь — всё это было лишь декорациями. Истинная цель моего появления здесь спала сейчас у меня на плече, доверчиво уткнувшись носом в шею. Этот теплый комочек не знал про дизельные двигатели или интриги Строгановых. Он знал только одно: папа и мама рядом, а значит, мир в безопасности.

— Положи его, Андрей, он уснул, — шепнула Аня из-под одеяла, не открывая глаз.

Я осторожно опустил сына в кроватку, бережно накрыл пуховым одеялом и сел рядом на табурет. Уходить не хотелось. Я сидел в темноте, слушая ровное дыхание ребенка и далекий, приглушенный гул дизеля. Эти звуки сливались в одну симфонию моей новой жизни, где ответственность за будущее сплеталась с бесконечной нежностью настоящего.

Аня часто спорила со мной о будущем Димки.

— Он будет инженером, Андрей, — говорила она, перебирая чертежи Черепановых. — Посмотри, как он тянется к твоим измерительным приборам. У него твой ум и моя хватка. Он построит здесь заводы, о которых мы только мечтаем.

— Он будет тем, кем сам захочет, Ань, — отвечал я, обнимая её. — Мы для того и ломаем этот старый мир, чтобы у него был выбор. Редкая и бесценная роскошь для этого века — право самому решать свою судьбу.

Мы оба знали, что этот выбор — наш главный подарок сыну. В мире, который я строил, уже есть дизели, радио и железные дороги. Скоро в дома придет электричество. Димке не придется начинать с нуля, как начинал я, выгрызая право на существование в дикой тайге. Он вырастет в обществе, где знание ценится выше сословной спеси, и это было моей самой большой победой над временем.

Утром я вышел на крыльцо. Морозный воздух моментально протрезвил мысли. Я смотрел на дымящие трубы прииска, на ровные линии путей, уходящих в тайгу, и чувствовал, что корни, которые я пустил в эту землю, уже не вырвать никаким ветром перемен. Я больше не ощущал себя пришельцем из будущего и случайным гостем в чужой эпохе.

Я был уральцем, мужем, отцом и строителем. Жизнь девятнадцатого века поглотила меня полностью, переплавила и выковала заново, лишив налета цинизма и оставив лишь суть. Я спустился с крыльца и зашагал к мастерской. Там меня уже ждали Мирон, Архип и Лебедев.

Низкий, рокочущий звук дизеля разорвал утреннюю тишину задолго до того, как «Ефимыч» показался из-за поворота. Я стоял на крыльце, слушая приближение вездехода, и невольно улыбался. Машина шла ровно, без надрыва, перемалывая гусеницами подмерзшую грязь тракта. В кузове сидел человек, чье имя еще недавно заставляло моих артельщиков бледнеть, а теперь он ехал в гости в железной коробке, которую когда-то считал бесовской выдумкой.

Вездеход замер у входа в контору, выплюнув напоследок облако сизого дыма. Дверь кабины открылась не сразу. Павел Николаевич Демидов выбирался наружу медленно и с заметным усилием, одной рукой судорожно придерживая цилиндр, чтобы тот не слетел от резкого порыва ветра. Его дорогое пальто с соболиным воротником выглядело здесь, среди мазута и стальной стружки, вызывающе и нелепо, но сам Павел Николаевич, едва коснувшись подошвами земли, преобразился.

Он замер, не спеша делать первый шаг. Его колючий взгляд скользнул по ровным рядам жилых бараков, по дымящим трубам котельной, по блестящим нитям рельсов, уходящих в сторону станции. Демидов помнил этот прииск другим — хаотичным лагерем, где люди ютились в небольших срубах. Теперь перед ним стоял маленький, ладно скроенный промышленный городок. Чистые улицы, остекленные окна школы, ровный гул мастерских — всё это никак не вязалось с его представлением о «золотой яме».

— С приездом, Павел Николаевич, — я спустился по ступеням, протягивая руку. — Как дорога? Дизель не слишком досаждал шумом?

Демидов перевел взгляд на меня, и в глубине его глаз я прочитал странную смесь растерянности и невольного уважения. Он крепко, по-мужски пожал мою ладонь.

— Дорога… странная, Андрей Петрович, — пробасил он, поправляя сбившийся шейный платок. — Трясет немилосердно, но скорость… Мы долетели от Невьянска быстрее, чем курьер на паре свежих лошадей. Но поселок твой… Ты что здесь устроил? Это же не прииск, это какой-то монастырь механики.

— Просто порядок, Павел Николаевич, — я жестом пригласил его внутрь. — Пойдемте в дом. Марфа уже чай заварила, да и обед на столе. Тайга аппетит нагоняет быстро.

В конторе было тепло и уютно. Запах разогретого воска и свежего хлеба вытеснил уличную сырость. Демидов снял верхнюю одежду, оставшись в безупречном сюртуке, и сел к столу с так, будто занимал трон в своем петербургском кабинете. Первые полчаса мы провели в молчании. Павел Николаевич ел сосредоточенно, отдавая должное густым щам и томленой в печи говядине. Он прихлебывал чай из массивной кружки, то и дело поглядывая на меня из-под густых бровей. Я не торопил его. Я знал, что внутри этого человека сейчас идет серьезная работа — он пытался примирить старую вражду с новой выгодой.

Наконец он отодвинул тарелку и вытер усы накрахмаленным платком. В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь шумом со двора.

— Я ведь тебя ненавидел, Воронов, — произнес он негромко, и в его голосе прорезались сухие, надтреснутые нотки. — Когда ты Анну у меня забрал, когда на балу дерзил… Я ведь всерьез думал, как тебя в пыль стереть. И связи были, и возможности. Хотел уничтожить тебя вместе с твоими железками.

Я молча ждал продолжения, не отводя взгляда.

— А теперь я смотрю на свои заводы и вижу твои рельсы, — Демидов горько усмехнулся. — Вижу, как чугун в Тагил летит, как вездеходы твои в распутицу грузы таскают, когда кони в грязи дохнут. Ты мне заводы из болота вытащил, Андрей. И я сейчас сижу здесь, в твоем доме, пью твой чай и не знаю, как мне к тебе относиться. С одной стороны — враг, а с другой — человек, без которого я бы уже половины доходов лишился. Да и родственник…

Я поставил свою чашку на стол. Пора было расставлять точки над «ё».

— Ну, для начала, Павел Николаевич, мы всё же родственники, вы это правильно подметили. Как бы вы к этому не относились. Но если старые обиды мешают, относитесь ко мне как к партнеру. Партнеры вовсе не обязаны питать друг к другу нежные чувства или обмениваться любезностями. Они обязаны быть полезными друг другу. Вы даете мне ресурсы и влияние, я даю вам технологии и движение. В этой арифметике нет места ненависти, она только мешает счету.

Демидов пристально посмотрел на меня, словно видел впервые. Он хмыкнул, покачал головой и вдруг спросил совсем другим, почти человеческим тоном:

— Племянника покажешь? Хочется глянуть, в кого малец пошел.

Аня замерла в дверях, и мне на миг показалось, что сам воздух в душной конторе стал прозрачнее. Она вела Димку за руку. Сын, в ослепительно белой, накрахмаленной Марфой рубахе, вышагивал с той забавной важностью, которая бывает только у людей, совсем недавно освоивших хождение по прямой. Он остановился, смешно наклонил голову и уставился серьезным, немигающим взглядом на незнакомого дядьку в блестящем сюртуке.

Демидов оцепенел. Я видел, как лицо его, обычно застывшее в маске гранитной власти, вдруг дрогнуло, словно по нему прошла глубокая трещина. Он смотрел на мальчишку с таким странным, умилённым выражением, будто пытался узнать в нем кого-то из своего далекого, заваленного делами прошлого. Потом, неловким и каким-то робким движением, он потянулся к нему. Димка не испугался. Он подошел вплотную, и когда Демидов подхватил его и усадил к себе на колени, держа его с той отчаянной бережностью, словно мальчик был отлит из тончайшего, самого хрупкого венецианского стекла.

— Ну, здорово, наследник, — прошептал Демидов. Его огромная ладонь осторожно, едва касаясь, погладила светлые вихры сына.

Димка же времени зря не терял. В нем проснулся дух исследователя и любопытство сороки. Сначала он проверил на прочность блестящую пуговицу на жилете. Затем его пальчик прошелся по золотой цепочке часов. Но этого показалось мало. С внезапным радостным взвизгом Димка подался вперед и обеими руками мертвой хваткой вцепился в пышный, нафабренный ус Демидова.