Вечером я зашел в детскую. Димка спал, раскинув руки, его дыхание было ровным и тихим. Я присел на край кроватки, глядя на его безмятежное лицо.

— Мне повезло, сын, — прошептал я едва слышно. — Мне дали второй шанс, и я, кажется, им неплохо воспользовался.

Я коснулся его крошечной ладошки. За окном в темноте горели огни завода, пульсировала сталь и вращались валы. Мы построили этот мир вместе. И теперь мне не было страшно за то, что будет завтра. Мы твердо стояли на своей земле, и наше время только начиналось.

Март в Екатеринбурге — это время, когда город окончательно теряет свою зимнюю парадность, превращаясь в одну сплошную, чавкающую под сапогами жижу. Снег, еще недавно слепивший белизной, теперь напоминал ноздреватый серый сахар, пропитанный конским навозом и копотью сотен печей. Я стоял у окна, наблюдая, как из тяжелого низкого неба сыпется мелкая колючая крупа. Она не таяла, а ложилась поверх ледяной корки, делая дорогу еще более непредсказуемой.

— Едет, — коротко бросил Степан, не отрываясь от своих бумаг.

Я проследил за его взглядом. К крыльцу дома, где располагалось губернское горное правление, плавно подкатила дорожная карета. На фоне обычных екатеринбургских возков она выглядела как заносчивый столичный гость: лакированные борта, породистые рысаки в дорогой сбруе и кучер, чья ливрея стоила, пожалуй, больше, чем годовое жалованье мелкого чиновника.

Из кареты вышел человек. Он двигался легко, почти не глядя под ноги, словно грязь и лед не имели над ним власти. Алексей Григорьевич Строганов. Молодой, с тем самым петербургским лоском, который невозможно имитировать — его нужно получить вместе с фамильным серебром и имениями в десяти губерниях. Он поправил воротник шинели, отороченной бобром, и на секунду поднял голову. Глаза у него были цвета мартовской Невы, и в этом взгляде читалась власть.

Место для встречи Степан выбрал со своей обычной дотошностью. Контора горного правления была территорией нейтральной, казенной и до звона в ушах скучной. Высокие потолки, запах чернил и пыльных папок, бесконечные ряды стеллажей.

— Каждое слово, — шепнул я Степану, кивнув в сторону писаря. — Никаких «подразумевалось» или «было сказано вскользь».

Степан едва заметно прикрыл глаза в знак согласия. Он знал мой подход: Строгановы не те люди, с которыми можно договариваться на словах под рюмку наливки. С ними нужно говорить на языке протоколов и параграфов, иначе проснешься однажды в пустом цеху, гадая, в какой момент твоя подпись превратилась в смертный приговор твоему же делу.

Алексей Григорьевич вошел в кабинет уверенно, наполнив затхлое помещение ароматом дорогого табака и легкого парфюма. Он не спешил переходить к делу. Сначала были комплименты. Он хвалил качество моего керосина так, словно понимал в перегонке больше Северцева. Восхищался вездеходами, называя их «стальными рыцарями тайги», и с неподдельным интересом расспрашивал о железной дороге до Тагила.

— Это поразительно, Андрей Петрович, — произнес он, мягко улыбаясь безупречной улыбкой, но глаза при этом оставались неподвижными. — Настоящий триумф инженерной мысли в этих… суровых краях.

Я слушал его, чувствуя, как внутри нарастает привычное раздражение, смешанное с азартом. Эта тактика была мне знакома по прошлой жизни: сначала усыпить бдительность лестью, прощупать почву, найти слабые места. Он пришел не восхищаться. Он пришел проводить разведку. В каждом его вопросе о диаметре поршня или составе рельсового сплава сквозило желание понять: можно ли это скопировать? Сложно ли построить такое же, не платя выскочке Воронову ни копейки?

— Природа здесь действительно сурова, Алексей Григорьевич, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — И она не прощает ошибок. Ни в людях, ни в механизмах. Наши успехи — это результат очень дорогого опыта.

Строганов слегка склонил голову, принимая подачу. Наступила та самая пауза, когда светская беседа окончательно исчерпывает себя, уступая место хищному интересу.

— К слову об опыте, — Строганов переплел длинные, холеные пальцы. — Моя семья внимательно следит за вашими успехами. И мы полагаем, что настало время для чего-то более масштабного. Как вы смотрите на создание совместного предприятия? Наши капиталы, наши земли на севере, где, по слухам, смоляные ямы буквально сочатся из земли… и ваша технология перегонки.

Это прозвучало весомо. Маняще. Любой другой на моем месте уже судорожно соображал бы, сколько нулей добавится к его счету. Но я видел подтекст. Строгановы хотели мою технологию. Хотели получить чертежи дефлегматоров Северцева, рецепты вулканизации резины и схемы впрыска дизеля. Как только я передам им «ключи от дома», я стану для них обузой, от которой избавятся при первой же возможности.

— Предложение лестное, — произнес я, внимательно следя за его реакцией. — Но технология — это не рецепт пирога, который можно передать на бумажке. Это люди, это школы машинистов, это культура производства, которую мы создавали три года.

Я сделал паузу, видя, как в глазах Строганова промелькнуло разочарование.

— Вместо этого я предлагаю вам контракт, — продолжил я. — Фиксированная цена на пять лет. Мы гарантируем объемы и качество, вы получаете лучший свет в Империи для ваших заводов и поместий.

Алексей Григорьевич не сводил с меня пристального взгляда. Воздух в кабинете словно наэлектризовался.

— Вы ведь понимаете, Андрей Петрович, — голос его стал тише и приобрел опасную, вкрадчивую мягкость. — Что такие проекты требуют… государственного одобрения. В Петербурге могут возникнуть вопросы к вашим лицензиям. Или к правам на участки. Осложнения — штука неприятная, они могут затянуть дело на годы.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось холодное спокойствие. Это была угроза. Прикрытая лоском, но вполне отчетливая. Я медленно достал из портфеля папку и выложил на стол копию грамоты Николая Павловича. Дорогая бумага, золотое тиснение и личный вензель великого князя.

— Осложнения — это действительно неприятно, — согласился я, наблюдая, как Строганов вчитывается в текст.

Я видел, как его лицо медленно меняется. Петербургская маска на мгновение треснула. Он ожидал встретить здесь талантливого самородка, которого можно задавить авторитетом и связями, а наткнулся на человека, чьи тылы были прикрыты императором. Строганов был умен. Он мгновенно оценил расклад. Давить на меня сейчас означало идти на конфликт с Империей, а Строгановы были слишком осторожны для таких игр.

— Что ж, — он первым отвел взгляд, и на его губы вернулась вежливая улыбка. — Фиксированная цена… это предмет для серьезного разговора. Давайте обсудим детали контракта.

Встреча закончилась подписанием предварительного соглашения. Строгановы получали керосин, я получал серебро и, что было куда важнее, временное затишье. Пока они были моими покупателями, им было невыгодно воевать со мной открыто.

Когда тяжелая карета Алексея Григорьевича скрылась за поворотом, разбрызгивая грязь, Степан шумно выдохнул и отложил перо.

— Они вернутся, Андрей Петрович, — Степан потер затекшую шею. — Через год или через два. Они не из тех, кто привык платить за то, что могут взять сами. Придут не с предложением, а с копией вашего перегонного куба, которую им слепит какой-нибудь перебежчик по памяти.

Я подошел к окну. Небо над городом начало темнеть, приобретая глубокий свинцовый оттенок.

— Я знаю, Степан. И я этого жду. Пускай копируют. Пускай строят кубы первого поколения. Пока они будут разбираться в настройках дефлегматора, мы уйдем вперед. Копия старой технологии — это вчерашний день. К тому моменту, когда они наладят массовое производство керосина, я планирую продавать не горючее масло, а электричество.

Степан только хмыкнул. Он уже привык к моим «пророчествам», хотя, кажется, до конца в них так и не верил.