По возвращении на прииск, я застал Аню, укладывающую Димку. Мы уложили его вместе и тихо покинули детскую комнату. Стоило мне переступить порог, как Аня шикнула на меня:

— Воронов, ты ничего не забыл?

— Забыл, — улыбнулся я, обняв Аню и крепко поцеловав. Спустя несколько мгновений, она отстранилась, упираясь кулачками мне в грудь.

— То-то же. А то приехал и не…

Я не дал ей договорить, подхватил на руки и отнес в нашу спальню.

Поздно ночью, за столом в кухне, Аня внимательно изучила условия контракта, то и дело оставляя пометки на полях своим острым карандашом. Её аналитический ум работал как хорошо смазанный часовой механизм.

— Позиция выгодная, Андрей, — она подняла на меня глаза, и в них блеснул азарт. — Строгановский заказ обеспечивает нам стабильный сбыт на весь следующий год. Это позволяет не просто перекрывать расходы, а планировать расширение добычи. Мы можем закупать новые станки для Черепановых, не дожидаясь прибыли от золота.

Она постучала карандашом по карте.

— Но есть и риск. Если мы не найдем новых выходов нефти, мы просто не вытянем такие объемы. Строгановы — это не мелкие лавочники, они потребуют каждую каплю по контракту.

Я кивнул. Мысль об этом не давала мне покоя всю дорогу из города. Конкуренция была неизбежна, и Строгановы были только первой ласточкой. Скоро весь Урал начнет лихорадочно искать «горную смолу».

— Нужно ускорить разведку, — сказал я. — Если Строгановы или кто-то еще решат искать свою нефть, мы должны застолбить все перспективные участки первыми. Мы создадим такую буферную зону, через которую ни одна геологическая партия не проскочит незамеченной.

Утром я вызвал Фому. Старовер вошел, пахнущий лесом и морозом, и молча замер у стола.

— Собирай людей, Фома, — распорядился я. — Как только снег окончательно сойдет и почва подсохнет, уходите на юг. К озеру Синтур. Помнишь, ты говорил, что по дороге к нашим нефтяным теплякам, чуть в стороне были признаки таких же выходов нефти?

Фома коротко кивнул. Его глаза под густыми бровями заблестели.

— Помню, Андрей Петрович. Там ямы есть, где птицы не садятся, и вода в ручьях с радужной пленкой. Далеко это, через хребет идти надобно.

— Идите. Берите вездеход, если потребуется. Нам нужны точные координаты и пробы.

Пока Фома готовился к экспедиции, Степан занялся бумажной стороной дела. Он оформлял новые земельные отводы с такой скоростью, что канцелярия горного правления едва успевала штамповать бумаги. Наша «буферная зона», которая начиналась с нескольких гектаров вокруг первых тепляков, теперь разрасталась до масштабов небольшого уезда. Мы не просто искали нефть — мы захватывали пространство, превращая его в частную территорию прогресса.

Вечером, когда в доме воцарилась тишина, я долго сидел у лампы, глядя на её ровное, чистое пламя. Строгановы думали, что соревнуются со мной в добыче керосина. Они верили, что секрет моего успеха — в железном баке с трубками. Они не понимали, что секрет — в моей голове, где уже рождались очертания первых динамо-машин и дуговых ламп. Копировать вчерашний день — удел догоняющих. Моя же задача была в том, чтобы завтрашний день всегда принадлежал нам.

Вечер в конторе выдался тихим, если не считать монотонного рокота «Зверя», доносившегося из пристройки. Керосиновая лампа на моем столе работала идеально — чистое пламя, прозрачное стекло, никакого запаха гари. Для любого человека в 1826 году это был бы венец комфорта, предел мечтаний. Но я смотрел на желтоватый, чуть подрагивающий ореол света и чувствовал, как внутри зудит старое, подзабытое раздражение. Я помнил другой свет. Тот, что включается щелчком пальцев, не коптит потолок и не требует бесконечной заправки резервуаров.

Мечта об электричестве преследовала меня с первых недель в этом веке. Сначала она казалась нелепой — в мире, где только-только научились нормально варить сталь, замахиваться на электроны выглядело безумием. Но я знал принципы. В моей голове, словно заархивированные файлы, хранились схемы обмоток, правила правой руки и законы Ома. Раньше у меня не было ни лишнего часа, ни ресурсов. Но теперь, когда дизельные моторы стали реальностью, а Невьянский завод начал гнать медную проволоку сотнями саженей, я понял: время пришло.

— Ты снова это делаешь, Андрей, — Аня вошла неслышно, положив руку мне на плечо. — Смотришь в пустоту так, будто пытаешься там что-то рассмотреть. Снова чертежи в голове перебираешь?

— Пытаюсь поймать за хвост одну старую идею, — я накрыл ее ладонь своей. — Нам мало керосина, Ань. Нам нужна сила, которая быстрее пара и чище нефти.

Возле нашего первенца, стационарного дизеля, который мужики прозвали «Зверем», теперь постоянно что-то гудело и подвывало на высокой ноте. Я стоял, прислонившись к замасленному верстаку, и наблюдал, как мерно вращается приводной ремень, соединяющий маховик двигателя с нашим прототипом генератора. Он выглядел неказисто: деревянная станина, обложенная кусками намагниченной стали, и массивная катушка, обмотанная медной проволокой невьянского проката. Сейчас эта конструкция едва справлялась с единственной практической задачей — она наполняла жизнью гальванические банки для радиостанций «Серии Б».

Раевский оказался идеальным партнером для этой авантюры. Бывший поручик обладал той редкой, почти фанатичной педантичностью, которая превращала физику из набора туманных предположений в осязаемую силу. Он сидел на табурете, не сводя глаз с контрольных контактов, и его лицо, подсвеченное тусклым пламенем керосиновой лампы, казалось маской алхимика. Я часами рисовал ему углем на доске схемы, объясняя основы электромагнитной индукции и опыты Фарадея, которые в этом времени еще пылились в академических журналах как научные курьезы.

Потом я взял два оголенных провода, идущих от коллектора. Раевский замер, задержав дыхание. Я медленно свел концы проводников. Пространство между ними внезапно прошила короткая, ослепительно-голубая искра. Она треснула так звонко, что Раевский невольно отпрянул, едва не опрокинув ящик с инструментами.

— Господи… — прошептал он, глядя на оплавленные кончики меди.

Я смотрел на это крошечное чудо и чувствовал, как по спине пробегает холод. Искра была слабой, нестабильной, её едва хватало, чтобы медленно, по капле, возвращать заряд в пластины аккумуляторов. До настоящей лампочки накаливания нам предстояло пройти путь длиной в годы поисков нужного материала для нити и создания вакуума. Но брешь в стене, отделявшей наш век от будущего, была пробита.

Вечером я открыл свой журнал. Перо скрипело по плотной бумаге, оставляя след, который когда-нибудь станет историей.

Электричество — следующий рубеж. Керосин подарил нам свет, но провода подарят нам власть над пространством. Когда мы научимся передавать эту силу на версты, фабрикам больше не нужно будет жаться к рекам или таскать горы угля. Сила «Зверя» сможет работать в ста верстах от него, послушная тонкой медной нити. Мы построим нервную систему для новой промышленности.

Аня заглянула в комнату, когда я уже заканчивал запись. Она подошла к столу, посмотрела на обгоревшие трофеи наших опытов и коснулась пальцем холодного провода.

— Когда этим можно будет осветить дом? — спросила она со своей привычной практичностью, которая мгновенно опускала меня с небес на землю. — Лампы пахнут, Андрей. Но ты как-то говорил, что можно сделать так, чтоб в детской был чистый свет.

— Можно, Анюта, можно. Года через два, если не будем распыляться на мелочи, — ответил я, чувствуя, как приятная усталость сковывает плечи. — Сначала нужно сделать генератор надежнее. Тот, что в мастерской, — всего лишь игрушка.

Она кивнула, приняв этот срок как должное, и вернулась к своим гроссбухам. Для неё это был лишь очередной проект, еще одна графа в списке будущих побед. Но я знал, что эти два года изменят Урал бесповоротно.