Вскоре люди начали расходиться по своим объектам, но возбужденный гул голосов не утихал над поселком до самого вечера. Проходя мимо лесопилки, я то и дело цеплял ухом обрывки чужих бесед:

— А видел, какую он телегу сварганил без единой лошади…

— Как она без тяги-то прет?

— А вот шланг тот, черный, видал? Гнется, стервец, а не ломится! Значит, не врут…

Поселок неуловимо менялся. Процесс запустился, и остановить эти перемены было уже невозможно. Вчерашние каторжане и бедняки начинали превращаться в техническую цивилизацию.

Контора встретила меня запахом остывшей печи и пыльной бумаги. Поздняя ночь окутала прииск тишиной. Открутив фитиль керосиновой лампы, я сел за широкий стол и придвинул к себе раскрытый блокнот.

Дневная эйфория окончательно схлынула, оставив после себя сухой, аналитический остаток. Наш триумфальный «Объект Ноль» был монстром. Стационарным, неимоверно габаритным и чудовищно прожорливым гигантом, который пока годился лишь для тестов на земляном фундаменте. Чтобы поставить эту мощь на колеса или гусеницы, нужны будут уменьшенные габариты, более высокие обороты, разделение на несколько цилиндров.

Но шаг к компактности — это задача завтрашнего дня. Сегодня в приоритете стояла надежность. Из прошлой жизни моя память регулярно вытаскивала новости о том, как могущественные автоконцерны отзывали сотни тысяч проданных машин из-за одного бракованного болта в рулевой рейке.

Здесь у меня не имелось ни малейшего права на отзывную кампанию. У меня был единственный рабочий экземпляр и пара сотен обветренных мужиков, которые сегодня искренне в него поверили. Если этот кусок чугуна треснет или заклинит через неделю — их вера разобьется вдребезги.

Я обмакнул перо в чернильницу. Двигатель обязан работать ежедневно, под постоянной, измеряемой нагрузкой. Железо должно крутить что-то полезное, преодолевая сопротивление. Без серьезной работы, детские болезни мотора не вылезут наружу, а мне было критически важно спровоцировать эти поломки прямо сейчас, пока деталь можно снять и переделать в соседней кузне.

«Ресурсные испытания», — вывел я крупные буквы на чистом листе. Написал следующий абзац: «Минимум один час в день непрерывной работы под нагрузкой. Строгая фиксация расхода дистиллята, температуры контура охлаждения и состояния колец».

Пока я выстраивал графики тестов, за соседним столом, над кипой чертежей, склонились две макушки. Мирон, щурясь от усердия, увлеченно перерисовывал систему грузиков для центробежного регулятора оборотов, пытаясь сделать её более плавной. Ефим сидел напротив. Старый мастер щелкал костяшками деревянных счетов, сводя дебет с кредитом по расходу нашего драгоценного топлива.

Их тихий, размеренный диалог звучал как идеальный саундтрек к моим размышлениям. Два поколения самоучек, разделенные возрастом, но говорящие на одном универсальном языке механики.

— Каждая царапина на зеркале гильзы, сынок, — ворчал Ефим, перебрасывая костяшку на другую сторону спицы, — это наше горючее, которое с шипением утекает сквозь кольца в выхлопную трубу. Тоньше нужно шлифовку делать, тоньше.

Я смотрел на сгорбленные спины отца и сына, и поймал себя на мысли о наследстве. Вот оно — мое истинное предприятие. Не промывочные шлюзы и не шкатулки с намытым золотым песком. Это люди, которые научились системно мыслить.

Хлопнула входная дверь. В контору ввалился Архип. Кузнец энергично обстучал облепленные снегом валенки о порог, отряхнул с плеч белую крупу и с ходу перешел к делу, не тратя времени на расшаркивания.

— Андрей Петрович, я тута покумекал у горна, — прогудел он, стаскивая шапку. — Чего этому Зверю вхолостую молотить? Бабы на кухнях уже все руки в кровь стерли, муку ручными жерновами крутя. Мы ж дизель-то прямиком к мельничному приводу подкинуть можем! Пусть дуром не орет, а дело отрабатывает.

Я оторвался от записей, мгновенно оценив предложение. Идея была блестящей в своей прагматичности. Ровное, стабильное сопротивление тяжелых каменных жерновов даст идеальную нагрузку для тестов. Артель получит прямую бытовую выгоду экономии времени. И самое главное — потрясающая визуальная демонстрация для всех сомневающихся: свежий хлеб из-под выхлопной трубы дизеля.

— Добро, Архип, — я решительно захлопнул амбарную книгу. — Завтра с утра тащите жернова поближе к цеху и готовьте ременную передачу. Можете обрадовать женщин на кухне.

Кузнец расплылся в широченной, довольной улыбке. Ему всегда нравилось, когда его предложения утверждались без лишних уточнений и промедлений. Развернувшись на пятках, он шагнул обратно в морозную ночь.

Первый снег давно слежался в плотный, скрипучий наст, а мы всё продолжали мучить наш чугунный прототип. На третий день испытаний вхолостую, я решил, что хватит жечь солярку просто так. Механизм обязан отрабатывать свой хлеб. Предложение Архипа было как нельзя кстати.

Он вместе с подручными притащил в мастерскую массивный мельничный постав. Каменные жернова установили на наспех сколоченную, но прочную деревянную станину, а от маховика дизеля протянули длинный приводной ремень.

В цех набились бабы-поварихи. Они жались к стенкам, недоверчиво косясь на громоздкую установку, от которой несло машинным маслом и сажей. В их загрубевших от ледяной воды руках покоились холщовые мешки с немолотой рожью.

— Сыпь в воронку, Марфа! — крикнул я, перекрывая нарастающий рокот запущенного мотора.

Женщина с опаской шагнула вперед, развязала горловину мешка и пустила золотистое зерно в деревянный желоб. Я чуть добавил подачи топлива. Дизель злобно рыкнул, выбрасывая в трубу серый сгусток дыма, ремень натянулся струной, и верхний камень дрогнул.

Скрежет жерновов слился с механическим ритмом цилиндра. Прошло буквально несколько мгновений, и в подставленный ларь посыпалась мука. Мелкая, почти белоснежная, она струилась непрерывным водопадом, поднимая в воздух густую, щекочущую ноздри взвесь. Я подставил ладонь под эту струю. Мука оказалась горячей от бешеного трения камней.

Бабы замерли. В их глазах отражался неподдельный шок. Зимой водяное колесо вставало и приходилось использовать ручные мельницы, которые вытягивали из них все жилы: чтобы намолоть такой объем, они обычно стирали ладони до кровавых мозолей, сменяя друг друга целыми днями. А здесь чугунная болванка играючи сжевала мешок за двадцать минут и даже не подавилась, требуя новой порции.

Марфа отступила на шаг, обтерла мучнистые руки о передник и, глядя на грохочущий блок цилиндров, размашисто перекрестилась. В этом жесте напрочь отсутствовал страх перед дьявольской машиной. Осталась лишь искренняя и глубинная деревенская благодарность за спасенные спины.

Саша Раевский оккупировал высокий табурет в углу. Бывший поручик превратился в педантичного счетовода. Его пальцы, испачканные графитом, безостановочно порхали по страницам журнала. Он фиксировал каждый чих нашего агрегата.

— Температура рубашки охлаждения стабильна, — бормотал он себе под нос, макая перо в чернильницу. — Расход топлива — семь литров за минувший час. Вибрация умеренная, дымность на срезе трубы визуально прозрачная.

Я наблюдал за его скрупулезной работой и понимал, что прямо сейчас на этом кривом фанерном столе рождается прадедушка всех будущих ГОСТов. Мы закладывали фундамент стандартизации. Без этих колонок цифр любые наши успехи остались бы лишь случайным везением.

Двигатель молотил исправно, усыпляя бдительность своей монотонностью. Ровно до обеда третьего дня.

Гладкий ритм внезапно разорвался резким металлическим стуком, возникшим где-то в недрах картера. Звук ударил по нервам натянутой струной. Я рванулся к регулятору, инстинктивно перекрывая кран подачи солярки. Мотор поперхнулся, чихнул сизым перегаром и начал сбрасывать обороты.

— Ключи! — рявкнул Мирон, падая на колени прямо в лужу стекшего конденсата.

Мы открутили боковую крышку еще горячего блока. Сквозь масляный туман мастер засунул руку внутрь и грязно выругался.