Из-за угла барака выступила знакомая фигура. Игнат. Выправка даже в толстом армяке читалась безошибочно.

Он подошёл к крыльцу, остановился в трех шагах и козырнул по-уставному. Жизнь на прииске не выбили из него эту привычку.

— Доброго утра, Андрей Петрович. На постах тихо, на складах всё по описи, лошади кормлены, люди здоровы. Происшествий за ночь не было. Разрешите идти?

— Иди, Игнат. И спасибо.

Он чуть наклонил голову — не кивок подчиненного, а скорее жест равного — и пошел дальше, скрипя снегом. Я смотрел ему в спину и думал о том, что этот человек был под Бородино и брал Париж, а теперь обходит с утренней проверкой уральский прииск в тайге. За все годы он не пожаловался ни на что, ни разу. Нашел здесь то, чего, наверное, не смог найти после войны — не награды, не пенсию, а смысл. Место, где его выправка и дисциплина не воспринимались как чудачество отставника, а шли в дело.

Из леса, со стороны северной тропы, показалось движение. Фома. Быстрый и легкий, он шел на лыжах, сделанных Елизаром по старому таёжному обычаю, скользя между стволов, как тень, и через минуту уже был у конторы. Отряхнул снег с рукавиц, коротко поклонился.

— Утренний рапорт, Андрей Петрович. На Синтуре добыча идет ровно, за вчерашний день бочек набежало девять. Дорога до третьего тепляка чистая, волки крутились, но близко не подходили — собаки отогнали. Керосин Северцев ждет на станции к полудню, я людей предупредил.

Я смотрел на этого парня и вспоминал, как Фома удивленно смотрел на любые мои новшества. А теперь он руководил всей нефтяной логистикой от Лисьего Хвоста до Синтура. Семьдесят верст таёжных путей, восемь тепляков, бригады, возчики, бочки, сани, вездеходы — всё это держалось в его голове, как будто он с детства учился в петербургской академии, а не в избе старовера.

— Иди, отдохни с дороги, — сказал я ему. — Потом к Ане зайди, она тебе по складам сверку даст.

Фома кивнул и скользнул на своих лыжах в сторону жилых домов.

Из избы, стоявшей чуть на отшибе, у самой кромки леса, вышел Елизар. Борода его за эти годы поседела окончательно, иней садился на неё мгновенно, превращая старика в некий отголосок сказочного образа, какими пугали детей в деревнях. Посох в руке, валенки подшиты свежей кожей. Он шел к бане, не торопясь, как ходил всю жизнь. Увидев меня на крыльце, приподнял слегка руку — молчаливое «доброе утро» от человека, который когда-то пустил пришельца из другого мира в свой дом, потому что я спас его внучку от кашля и от смерти. Я коротко кивнул в ответ.

Со стороны кухни послышалось громыхание. Марфа показалась в проеме со здоровенным котлом, из которого поднимался пар. Утренняя каша для забойной смены. За ней семенили две молодые поварихи с корзинами хлеба и шикали друг на друга, потому что Марфа, услышав слишком громкое слово, могла и подзатыльник отвесить.

— Не мешкай, Фрося! Люди с ночи голодны, а ты тут лясы точишь!

Я усмехнулся. В этой кухонной суете был тот ритм, который нельзя было имитировать. Надежный и привычный, кормящий триста человек каждое утро без перебоев.

Мимо конторы прошагала группа мужиков. Семён вел бригаду артельщиков на смену в штольню. У каждого на поясе болталась небольшая керосиновая лампа в жестяном кожухе и короткий молоток. На ногах — сапоги с нашими подошвами.

Семён заметил меня и приподнял шапку.

— Доброго здоровья, Андрей Петрович.

— И тебе, Семён. Как шурф второй идет?

— Порода помягче пошла, должно быть, к обеду до третьего горизонта дойдем.

Я кивнул. Семён был одним из первых, кто поверил мне, когда у меня за душой не было ничего, кроме обещаний. Теперь у него была своя изба, жена и двое ребятишек.

Я обвел взглядом всё это разом. Посёлок, людей, дым из труб, рельсы, уходящие в сторону Невьянска, провода электрической линии, тянущиеся от мастерской к школе и к конторе, вездеход у ворот ремонтного бокса, голос Ани и суета Димки в доме за спиной. И внутри у меня что-то сжалось, сильно и горячо, на той самой тонкой грани, где боль и счастье неотличимы.

Я не обманывал себя. Впереди — Крымская война, которая придет через тридцать лет, и к ней нужно готовить не просто армию, а промышленность. Впереди — крепостной вопрос, который душит экономику, как петля на шее. Впереди — Аляска, которую в моем прошлом додумались продать. Впереди — тысяча проблем, каждая из которых способна порвать нить. Но сейчас, в это морозное декабрьское утро, я позволил себе минуту покоя.

Дверь за спиной скрипнула, и на крыльцо вышла Аня с Димкой за руку. Он зажмурился от яркого света, отраженного от снега, и сразу потянул ручку вверх, к розовому небу, пытаясь ухватить облако. Облако, как назло, плыло высоко.

Аня встала рядом, прижалась плечом к моему плечу. В домашних валенках, накинутом поверх платья тулупчике, без шали — выбежала на минуту. Её щека у виска была теплой.

Мы стояли так молча. Муж и жена. Двое людей, которых жизнь свела в самом невероятном месте и времени, какое только можно было вообразить.

— Знаешь, о чём я думаю? — проговорил я наконец, не отрывая взгляда от горизонта.

— О дизеле, — ответила Аня без тени сомнения.

Я рассмеялся — от души, так, что Димка удивленно повернул голову и посмотрел на меня с серьезным недоумением.

— Нет, Ань. Не о дизеле. О том, что если бы тогда назад кто-нибудь сказал, что я буду стоять на крыльце бревенчатого дома посреди уральской тайги, с женой-инженером, сыном на руках и дизельным заводом за спиной, я бы решил, что этот человек хлебнул лишнего.

Аня поправила шапочку на голове сына, заправила ему выбившийся вихор.

— А я бы решила, что он хлебнул недостаточно.

Мы переглянулись и одновременно улыбнулись — той улыбкой, которая не требует слов, потому что за ней стоят сотни ночей над чертежами, десятки вытянутых из огня положений и тысячи мелочей, из которых за три года сплелась наша общая жизнь.

Из мастерской донесся рев заведенного дизеля. Мирон прогревал «Ерофеича» перед утренним рейсом к теплякам на Синтур. Звук был грубый, пахнущий соляркой и горячим металлом, и в эту секунду он показался мне самой красивой музыкой на свете. Лучше Пушкина при керосиновой лампе и рождественских колоколов.

Я повернулся к Ане, коснулся губами её виска. Потом тронул пальцем щеку сына. Димка, почувствовав это улыбнулся.

Я сошел с крыльца.

Снег скрипнул под сапогами. Над посёлком медленно поднималось солнце, заливая тайгу жидким золотом.

Андрей Петрович Воронов. Бывший водитель вездехода «ТРЭКОЛ». Бывший фельдшер скорой помощи. А ныне — советник коммерции, промышленник, муж и отец. Я шёл к мастерской, засунув руки в карманы тулупа, и впереди меня ждал новый день. Новая задача. Очередная ступенька.

Шаг за шагом.

Трак за траком.