Экономика. Доход от нефти обогнал золото еще летом. Железная дорога приносила серебра больше, чем я смел надеяться. Галоши и резиновые подошвы стали скучным, но надежным ширпотребом, обеспечивающим базовый оборот. Государственные заказы на марганцевую сталь и радио держали Невьянский завод загруженным до предела.

Я писал, и перо всё больше скрипело от нажима, потому что за каждой цифрой вставало лицо. За пудами намытого золота на Алтае — обветренное лицо Ермолая. За верстами рельсов — седеющая борода Кузьмича. За склянкой керосина — близорукий прищур Северцева. За каждой катушкой медной проволоки — десятки мастеров из Невьянска.

Я отложил перо. Лампочка над головой гудела так тихо, что звук можно было расслышать только в абсолютной тишине конторы. В какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю на неё уже минут пять, не отрываясь.

Хрупкая стеклянная колба. Тонкая угольная нить, закрепленная на медных держателях. Пока по ней идет ток из мастерской, она будет светить. Если Мирон ошибется с регулятором или Лебедев просчитается с обмоткой, или Архип плохо выкует подшипник для генератора, оборвется провод на морозе, снаружи — нить погаснет. И весь мой свет над этим столом рассыпется в уральскую темноту.

Но пока в мастерской молотит «Зверь», Мирон поправляет передачу, а Архип бьет молотом, пока Аня считает копейки в гроссбухе — свет будет. Стоит одному звену выпасть, как всё полетит в тартарары. Империя из стали и меди держалась не на императорских указах и даже не на нефти. Она держалась на людях, которые знали свое дело и верили.

Память, без всякого предупреждения, выдернула меня из настоящего. Я увидел себя таким, каким появился на этой земле. Тот человек был испуган, растерянный и считающий минуты до смерти в чужой тайге. Сейчас он казался мне каким-то далеким родственником. Двоюродным братом, которого я знал плохо, но помнил сентиментально.

Вспомнился Прохор. И Захар. Сейчас Прохор работал бригадиром на «Змеином» прииске и получал премию за перевыполнение плана. Захар женился на вдове из соседней деревни и исправно привозил провиант для тепляков. Вот так и выходит: те, кто когда-то волок меня за шкирку к приказчику, теперь выполняли мои распоряжения и, что важнее, делали это на совесть.

Я усмехнулся про себя. Странная штука эта жизнь. Кто казался несокрушимой скалой — рассыпался в песок. А тот, кого волокли в пыли, сидит теперь за столом из лиственницы под светом электрической лампы.

Вспомнился и тот день, когда «Зверь» завёлся в первый раз. Обратный удар, Архипова рука, обожженная веревкой, крик Мирона, а потом — тишина, в которой мы все поняли, что ошиблись с фазой впрыска. Три попытки. Три дня каторги. И то мгновение, когда двигатель наконец-то схватил и повел устойчивые триста оборотов. Я тогда записал в журнал: «Зверь проснулся». Коротко и сухо. Но руки у меня в тот момент дрожали так, что чернила капнули на страницу, оставив пятно.

Дверь тихонько скрипнула. Я не обернулся сразу — знал этот скрип лучше любого голоса. Аня заходила ко мне вечерами без стука. Это было наше негласное правило: в конторе, как и в спальне, между нами не должно быть запертых дверей.

— Снова сидишь в полумраке, Воронов?

Она вошла с Димкой. Сын держал маму за руку, но сам вышагивал важно и основательно. Как только они переступили порог, он тут же вывернулся, щурясь на лампу, и потянул ладошку вверх, к свету.

— Но-но, Димка — Аня перехватила его запястье почти без усилия. — Горячая. Я же тебе говорила.

Сын обиженно засопел, но руку опустил.

— Ты пишешь? — Аня подошла ближе, заглядывая через плечо. Димка, не теряя времени даром, запустил пальцы мне в волосы и потянул, коротко и решительно.

— Эй, наследник, полегче с отцом, — я перехватил его руку и поцеловал в крошечную ладошку, пахнущую молоком и чем-то тепло-детским, неопределимым. — Пишу, Ань. Не знаю, что это будет. Что-то вроде дневника.

Она прочитала несколько строк и приподняла бровь.

— Для Петербурга сухо. Для Димки — слишком много цифр.

— Значит, для меня самого.

Аня села на край стола — в своей манере, без церемоний, как привыкла сидеть в мастерской рядом со мной над чертежами. Димка тут же перебрался к ней на колени и замер, разглядывая лампочку с почтительного расстояния.

— Ты сегодня странный, — заметила она тихо.

— Год заканчивается. Поневоле станешь.

— И что считаешь?

— Нить считаю, — я кивнул на лампу. — Смотри, Ань. Вот она горит. Пока по ней идет ток, у меня над столом светло. А ток идет только потому, что у нас всё сложилось. Дизель не заклинило, генератор собран правильно, провод не перетерло на столбе. Сто мелочей держат один огонёк.

Аня помолчала, склонив голову.

— Ты боишься, что порвется?

— Я знаю, что когда-нибудь порвется. Не эта, так другая. Вопрос в том, успеем ли мы до этого момента натянуть еще сотню таких же.

Димка на её коленях вдруг громко и серьёзно сказал:

— Папа.

И показал пальцем на лампочку, потом на меня, потом снова на лампочку. Будто объяснял мне связь, которую я сам должен был понимать.

Мы с Аней переглянулись и рассмеялись.

Ночью спал я плохо. Что-то крутилось в голове — не тревога, а предчувствие нового утра, которого почему-то хотелось дождаться, как когда-то в детстве ждешь первого снега. Встал я, когда за окном еще чернела ночь, но восток уже тронуло тонкой серой полосой.

Тихо оделся, стараясь не разбудить Аню. Натянул овчинный тулуп, взял с вешалки меховую шапку. Димка сопел в своей кроватке, раскинув руки.

На крыльце меня встретил мороз. Не колючий и злой, а какой-то чистый, вымывающий изнутри усталость. Я встал у перил, вдыхая полной грудью. Воздух пах хвоей, дымом печей и еще чем-то неуловимым. Наверное, так пахнет утро, которое начинается не с отчаяния, а с работы.

Розовая полоса рассвета над хребтом медленно разливалась, забирая у ночи кусок неба за куском. Тайга внизу лежала укутанная в белое, и над ней тонкими ровными столбиками поднимался дым из труб посёлка. Десятки столбов. Каждый из них — это печь в доме, а каждый дом — это семья.

Я стоял и слушал.

Издалека, из пристройки рядом с мастерской, доносился ровный, басовитый гул стационарного дизеля. Сердце «Лисьего Хвоста» работало без перебоев. Этот звук я научился различать не то что среди прочих шумов, а даже сквозь сон — если тон хоть чуть-чуть менялся, я просыпался сам, еще до того, как Мирон прибегал с докладом.

Чуть позже из мастерской донесся резкий визг металла о металл. Мирон запустил токарный станок — тот самый, с прямым приводом от электрического двигателя, гордость этого года. Визг перешел в ровное гудение. Очередная деталь рождалась из куска стали под руками этого парня.

Следом, словно отвечая мирному напеву станка, раздались глухие удары молота. Архип. Кузнец не умел работать тихо. Эти удары, от которых под ногами едва заметно подрагивал дощатый настил крыльца, были его способом говорить миру: я здесь и я работаю.

Где-то на противоположном конце посёлка зазвенел колокольчик. Тихон Савельевич созывал детей на первый урок. Я прислушался и уловил скрип сапог по снегу — по тропинке от бараков к школе бежали мелкие фигурки в тулупчиках. Сапоги у всех были на резиновых подошвах, и этот скрип был особенный — не деревянный, не кожаный, а упругий и мягкий.

Со станции донесся густой медный рев. «Черепан» разводил пары. Я усмехнулся в воротник. Пара у локомотива не было и быть не могло — они были дизельные. Но Ефим Алексеевич приладил к кабине медный рожок и каждое утро важно дул в него перед первым рейсом. «Без гудка, Петрович, не поезд, а телега», — ворчал мастер, когда я однажды попытался подшутить над его ритуалом. С тех пор я ему не перечил. Пусть будет гудок. Привычки — вещь хорошая.

За спиной в доме послышалось шевеление и голос Ани. Она что-то говорила Димке — тихо и нараспев, с той мягкостью, которую приберегала только для сына и для меня в редкие минуты, когда я позволял себе её увидеть.