К вечеру, переодетые в чистые рабочие рубахи и расселенные по натопленным мазутными котлами баракам, они окончательно перестали походить на каторжан.

Утро началось еще до восхода солнца. Солнечные лучи только-только коснулись макушек сосен, а дверь конторы уже скрипнула. На пороге стоял инженер Лебедев. Он выглядел отдохнувшим, хотя тени под глазами никуда не делись. В руках он сжимал несколько исписанных листов. Инженер шагнул к моему столу и вдруг замер на полпути. Его взгляд намертво прикипел к развернутым на стене чертежам нашего двухцилиндрового локомотивного дизеля.

Лебедев шагнул ближе, почти уткнувшись носом в плотную бумагу. Его зрачки быстро бегали по линиям разрезов, изучая систему впрыска, камеру сгорания в поршне и шестеренчатый масляный насос.

— Это… Андрей Петрович, скажите мне, что это не просто теоретическая фантазия воспаленного ума, — голос инженера слегка осип, он медленно повернул ко мне лицо. — Это вы хотите сказать, что действующий механизм? Вот здесь? На Урале? Без английского станочного парка и пудлинговых печей Шеффилда?

Я молча поднялся из-за стола и кивнул на дверь.

— Идемте, Лебедев. Зачем смотреть на бумагу, если можно потрогать пальцами?

Мы прошли по мокрому двору к мастерским. Я открыл дверь и жестом пригласил инженера внутрь. Помещение встретило нас прохладой и стойким запахом солярки. Посреди цеха, намертво вкрученный в дубовый фундамент, отдыхал наш «Зверь» — стационарный одноцилиндровый прототип. В этот утренний час мельница стояла без работы.

Лебедев приблизился к агрегату с осторожностью сапера, обнаружившего неразорвавшийся фугас. Он недоверчиво протянул руку и коснулся чугунного бока цилиндра. Затем провел пальцем по приводному ремню, присел на корточки, заглядывая в латунный механизм центробежного регулятора оборотов. Он понимал физику процесса. Каждая деталь говорила опытному глазу о колоссальной мощности и абсолютно ином принципе извлечения энергии.

Когда он выпрямился, его лицо приобрело пепельный оттенок. Губы сжались в тонкую линию. Осознание того факта, что кучка самоучек в тайге перешагнула через век паровых технологий, обрушилось на него наглядной, неопровержимой чугунной глыбой.

Пока Лебедев приходил в себя, к работе подключились остальные. Химик Северцев, буквально выловив меня на крыльце через час, начал сбивчиво расспрашивать про воняющую на весь лагерь нефть. Узнав о существовании перегонных кубов, он едва не вцепился мне в руку, требуя немедленно показать лабораторию. Я отправил его прямиком к Гришке и Ваське, которые колдовали у пылающих топок.

Всего через два дня неугомонный Северцев ворвался ко мне в контору, размахивая листком бумаги, исчерченным химическими формулами.

— Дилетантство, Андрей Петрович! Вы простите, но это чистое варварство по отношению к дистилляту! — Северцев тыкал испачканным в саже пальцем в свои наброски. — Ваши парни варят нефть как картошку в чугунке! Мы теряем колоссальный процент легких фракций. Если мы немедленно поставим змеевик слегка другой конструкции и перейдем на двухступенчатую перегонку с температурным контролем каждого цикла, я гарантирую вам выход керосина на треть больше с того же объема сырья! На треть!

Доктор Казанцев тем временем устроил форменный разнос в лазарете. Он сменил уставшего Арсеньева, придирчиво осмотрел каждую койку, обнюхал бинты и, к моему удивлению, удовлетворенно кивнул, признав санитарные условия приемлемыми. Но на этом его покладистость закончилась. Казанцев ворвался на планерку, требуя немедленного расширения. Ему была жизненно необходима отдельная операционная, нормальный паровой стерилизатор для инструментов, а не кастрюля с кипятком, и простейший оптический микроскоп, который он умолял выписать из столицы.

Артиллеристы, чьи имена значились в списке как Волков и Друзин, прямиком направились в литейку. Когда я зашел туда проверить обстановку, Архип впервые за многие недели расплывался в широченной, искренней улыбке. Суровый кузнец, привыкший все постигать интуицией и потом, наконец-то получил в свое распоряжение людей, способных рассчитать толщину стенки отливки по законам сопротивления материалов. Волков прямо на засыпанном песком столе чертил эпюры напряжений, объясняя Архипу принципы правильного температурного отпуска углеродистой стали.

Саша Раевский, который до этого момента рвался на части, пытаясь быть одновременно лаборантом, химиком, счетоводом и летописцем наших технологий, наконец получил долгожданную передышку. Северцев агрессивно и властно забрал на себя весь блок нефтяной аналитики и производство резины. Раевский смог выдохнуть и сосредоточиться на совершенствовании радиосвязи.

За три дня я полностью завершил распределение новоприбывших по зонам ответственности. Я выстроил жесткую структуру. Каждый специалист получил теплое жилье, четко очерченное рабочее место, неограниченный доступ к кузням и материалам. Но самое главное — они получили ясные и конкретные задачи с жестко проставленными сроками выполнения. Никто не слонялся без дела.

Бюрократический щит захлопнулся над ними в пятницу. Из Екатеринбурга прибыл отряд курьеров, присланных Степаном. На стол легли толстые папки. Там находились новые паспорта, подписанные подорожные и контракты найма, завизированные печатями казенных ведомств. Эта хитрая юридическая легализация отрубала любые попытки их бывших недоброжелателей дотянуться до них здесь, в моей вотчине. Отныне они были моими инженерами, под защитой контрактов великого князя.

К концу первой недели я вышел на крыльцо вечерней конторы и замер, вслушиваясь. Прииск изменил свое звучание. К привычному лязгу железа, шипению пара и ритмичному стуку дизеля добавилась совершенно иная тональность. Из окон бараков, из распахнутых дверей лабораторий несся плотный, густой шум инженерных споров. Люди чертили, ругались над формулами, доказывали друг другу теоремы и планировали новые производственные линии. Это был тот самый звук интеллектуальной и научной плотности, который я мечтал услышать последние несколько месяцев. Я больше не был единственным мозгом этого предприятия. Двигатель прогресса стронулся с мертвой точки и начал набирать свои собственные обороты.

Июнь навалился на Урал душной, липкой жарой с короткими летними ночами. Воздух гудел. Тайга звенела от миллиардов комаров и мошки, которые лезли в глаза, забивались в нос и норовили откусить кусок плоти при любой остановке. Я смахнул с шеи очередной жирный комок гнуса, размазав собственную кровь пополам с едким потом, и крепче перехватил рычаги управления.

Двухцилиндровый дизель, намертво посаженный на раму «Ерофеича», ревел совсем рядом, выдавая ровный, пулеметный такт. Мы наматывали десятки пустых километров по прорубленной просеке. Наша задача состояла в том, чтобы вытащить наружу каждую техническую болячку, заставить железо сломаться здесь, в паре верст от кузни, а не посреди мерзлого сибирского тракта.

— Давление растет! — прокричал мне в самое ухо Саша Раевский, перекрывая грохот мотора. Он сидел на откидном сиденье, скорчившись над своим растрепанным журналом. Пальцы с зажатым карандашом мелко тряслись от вибрации.

Я глянул на манометр. Отметка действительно ползла к критической точке. Из-под капота, где размещалась водяная рубашка второго цилиндра, с резким шипением вырвалась струя обжигающего пара. Капли кипятка брызнули на сапоги. Я немедленно дернул рычаг муфты, обрубая тягу.

Вездеход клюнул носом и замер. Двигатель поперхнулся, сбросил обороты до холостых, но пар продолжал со свистом валить из расширительного бачка.

— Глуши! — скомандовал Лебедев. Бывший столичный инженер спрыгнул с задней платформы прямо в чавкающую грязь.

Я перекрыл кран подачи солярки. Наступила звенящая тишина, прерываемая лишь гудением мошкары и бульканьем закипевшей воды в недрах чугуна. Лебедев стянул перчатку, обнажив длинные пальцы, и осторожно, стараясь не обжечься, потрогал металлический патрубок.