И вот после бала они выглядят как влюблённая парочка, вызывая раздражение у наследника. В какой-то миг Лейф почувствовал себя лишним. У них и без него всё хорошо, ещё захотят избавиться от него, чтобы не мешал им.

— Всё хорошо, Лейф? — Альфидия поймала его взгляд.

Эрдман встрепенулся и выдавил из себя улыбку.

— Всё хорошо, мам, — тут же отозвался мальчик. — Как ты себя чувствуешь?

— Да, как ты себя чувствуешь? — с каким-то намёком спросил Калистен.

Графиня пошла красными пятнами и что-то тихо шикнула на графа, из-за чего тот довольно расхохотаться.

У Лейфа появилось стойкое желание возвести глаза к потолку, но он подавил свой порыв.

Лейф сидел у стены и вертел в руках деревянный меч. Он переусердствовал с тренировками — ноги гудели. А всё из-за дурацкого странного утра, где между родителями была непонятная атмосфера, заставляющего его замирать в напряжении. Они так хорошо смотрелись вмести и он словно… словно не вписывался в их картину. Наверное поэтому Лейф пропустил обед и ужин, намеренно подстроил всё так, чтобы не столкнуться с матерью. Это всё гадкий страх, что засел глубоко внутри и мешал дышать. Он станет ей ненужен, она переключится на своего мужа и тогда для него точно не останется места в её жизни. Она его вычеркнет. Безжалостно.

— Стоило догадаться, что ты здесь, — Эрдман не услышал шагов графа и лишь вздрогнул от его голоса, резко вскинув голову.

Калистен стоял рядом, привалившись плечом к стене и скрестив руки на груди, внимательно посмотрел на сына.

— Что за капризы?

— Капризы? — непонимающе переспросил Лейф.

— Ты хочешь, чтобы мать поседела раньше времени? — хмыкнул мужчина. — Альфи себе места не находит, думая, что чем-то обидела тебя.

— Но она не… — он замолкает. Потому что да, чувствует обиду. Но не на мать. — Это ты виноват!

— Я? — удивлённо приподнимает бровь Калистен.

— Да, — Лейф наводит на него меч, но руки как и ноги дрожат, поэтому кончик древка тут же опускается в ноги графа. — Ты украл мою маму!

Он произнёс это. Смог. Признал самому себе, что отец безжалостный вор, что любовь матери была для него и внимание только для него, граф тут лишний!

— Украл? — на лице Калистена читается замешательство.

— Да! Почему бы тебе не уехать на север? Будь хранителем и не мешай нам! — насупился юный наследник.

Калистен хмыкнул как-то довольно и присел на корточки.

— Ты разобьёшь сердце матери такими словами, кто же её будет любить так, как я? — прямо спросил Калистен. — Или ты хочешь, чтобы она была одинока?

— Она не будет одинока, у неё есть я! — гневно воскликнул Лейф.

— Да, есть, но ты вырастешь и уедешь, а потом у тебя будет своя семья, — спокойно рассказал о неминуемом будущем граф. — А я буду занят своими обязанностями и только представь — она одна в этом поместье…

Лейф вздрогнул, хотел по детски возразить, что никогда не оставит её, но понимал, что придёт время и ему придётся брать на себя обязательства.

Он опустил голову, плечи его поникли.

— Она разлюбит меня, — сказал он самый свой большой страх. Ведь нет ничего страшнее лишиться её любви.

Калистен как-то печально выдохнул и неожиданно взъерошил его волосы.

— Никогда такого не случится.

— Откуда ты можешь знать? — он поднял взволнованный взгляд на отца.

В этом взгляде было слишком много надежды.

— Понимаешь… — Калистен замялся, отвёл взгляд в сторону. — Твоя мать второй раз проживает эту жизнь. В её прошлом она совершила ошибку и очень о ней сожалела. Я её проклял — наслал проклятие нашего рода, а ты… ты простил её и позволил вернуться и исправить содеянное. Ты дал ей возможность на лучшую жизнь, она умрёт за тебя, Лейф, но никогда больше не причинит боли.

Эрман почувствовал, как на глаза навернулись слёзы и он стыдливо шмыгнул носом. Он ничего не знал про родовое проклятие, но чувствовал душой, что, чтобы она не сделала — всё бы ей простил.

Для Лейфа после этих слов стало немного проясняться, отец не стал бы обманывать таким, значит это правда. Отсюда её странное поведение. Она страдала там… в той своей жизни?

— Что она сделала? — взволнованы шёпотом спросил он.

— Если она когда-нибудь решится — сама расскажет тебе, — Калистен поднялся на ноги и посмотрел на сына сверху вниз. — Но ты должен знать — ты простил ей страшные вещи и вернулся за ней, подарив свободу. Она любит тебя больше жизни.

Он кивнул и тоже встал на ноги, но слишком резко и его повело вбок, отец неожиданно придержал за плечо.

— Я поговорил с мамой — с завтрашнего дня я буду учить тебя держать меч, это рано по нашим традициям, но Альфи… она хочет, чтобы в нашей семье всё было по другому. И я сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Лейф задумчиво кивнул, это был первый откровенный их разговор с отцом, тот не считается, там юный наследник пришёл ставить свои условия, а сейчас они разговаривали и Лейф чувствовал себя немного неуютно от таких доверительных разговоров, но вместе с этим испытал огромное облегчение.

— Ты любишь её? — взволнованно спросил сын.

Калистен улыбнулся тёплой улыбкой, просто подумав о жене.

— Люблю, — прямо сказал он. — Хочу быть с ней, хочу нормальную семью. Хочу, чтобы она была счастлива.

— И я люблю её, — Лейф опустил взгляд, — всегда буду любить её. И сделаю её счастливой.

— Тогда нам нужно постараться.

— Да, — кивнул юный Эрдман.

— А теперь иди в свою комнату, она тебя там ждёт.

Перед дверью в свою комнату он всё же робеет, но берёт себя в руки и решительно заходит.

Альфидия, только завидев его, тут же вскакивает с кресла, нервно сцепив руки в замок. Она в сорочке и халате, словно готовилась ко сну, но никак не могла решиться лечь, не увидев его.

— Лейф, — её губы подрагивают, она пытается улыбаться, делает осторожный шаг к нему. — Ты сегодня так занят… много дел?

Он видит её волнение, её страх, эту осторожность и что-то внутри ранит. Это он заставил её чувствовать себя так своим поведением, но Эрдман точно этого не хотел! Нет, он погряз в своих переживаниях, не подозревая, что своим поведением доставит ей хлопот.

— Мам, — голос будто чужой, вязкий, даётся через силу.

Лейф громко сглатывает и стремительно подлетает к мачехе, обнимая и пытаясь не показать, что он взволнован, что чувствует вину за то, что заставил её беспокоиться. Он ведь хочет быть взрослым в её глазах — сильным и надёжным. Тем, на кого она сможет положиться.

— Сынок, — руки Альфидии ласково гладят волосы, плечи, спину и от этого он жмурится только сильнее, жмётся теснее. — Тебя что-то беспокоит, мой мальчик?

Да, его много что беспокоит. Сейчас он чувствует себя на ярком свету и ему хорошо здесь, но Лейф всё ещё помнит кого-то это — быть в тени и он боится, что тьма снова протянет к нему свои лапы, возвращая в прежнюю жизнь. Он туда не хочет. Он хочет быть здесь, с ней.

— Я люблю тебя, мама, — с хриплым придыханием говорит пасынок.

Эрдман никогда бы и не подумал, что сможет так открыто говорить с мачехой о своих чувствах. Но он должен ей это сказать, чтобы она поняла, насколько она дорога для него, как много значит — чтобы не волновалась так, как сейчас, ожидая в его комнате.

— Лейф, — её голос дрогнул, она спешно поцеловала его в макушку. — И я люблю тебя, сынок, очень люблю.

Они простояли так долго, в этих объятиях было столько всего несказанного, то, что они оба не умели озвучивать словами, но что-то невероятно важное.

Да, она его мама, она та женщина, которую он будет беречь и защищать, у которой будет просить благословения и искать совета, в чьих руках получит утешение. Она — мама. И впервые это ощущается так сильно.

Он больше не будет говорить, что будет хорошим сыном — потому что он им станет. Молча. Покажет делом, что он тот, кто всегда будет на её стороне, кто всегда поддержит и защитит и если понадобится, закроет собой от отца.