В столовую вошёл дворецкий, неожиданно прервав утреннюю трапезу и сообщил:
— Графиня, прибыли ваши родители, требуют встречу с вами.
Альфидия удивлённо замерла. Она написала своим родственникам, что больше не будет помогать им ни в чём, сразу же на следующий день после разговора с мужем об этом. И вот они явились сами и ещё требуют!
Графиня почувствовала, как в груди поднимается гнев.
Альфидия была вынуждена прервать семейный завтрак и от этого ей стало неприятно, она испытала ещё большую злость на родителей.
Вспомнилось время в темнице, их разговоры на суде. Они принялись её обвинять в том, что она никогда не делали, характеризовать её такой, какой она никогда не была. Тогда графиня будто впервые увидела их настоящими и это ранило её невероятно сильно. Потому что Альфидия не ожидала от них такой подлости, ведь она была послушной дочерью, всё для них делала. За что они так с ней?
Они обвинили её в убийстве Эгины, что она убила сестру ради того, чтобы стать женой Калистена, а потом убила и его, жадная до денег и власти, прибрала к рукам всё наследство. Ненавидела Лейфа и избавилась от него, покушалась на бедняжку Верину из чувства зависти. А бедного Дедала обманом женила на себе. И сейчас эти люди здесь?
Альфидия резко вошла в малую гостиную, заметив, что родители вздрогнули.
Да, они были почти такими же, какими она их помнила. Её охватило такое давящее чувство, будто она снова на суде и вновь услышит вереницу этих жестоких лживых обвинений.
Альфидия подумала о своих годах в тюрьме, о Лейфе, о котором они явно не стали заботиться как бабушка и дедушка, даже на суде утверждая, что он был жестоко убит. Нет, они враги, от которых следовало избавиться как можно скорее.
— Фида, не хорошо заставлять родителей ждать, — бросил на неё сердитый взгляд отец. — Нам пришлось проделывать большой путь, разве хорошая дочь позволила бы такому произойти?
Барон Фонтей Кетле был невысоким кареглазым брюнетом, немного полноватым, с вполне симпатичными чертами лица, но выражение недовольства на его лице делало его неприятным человеком. Да, Альфидия помнила его всегда недовольным. Улыбался ли он ей хоть раз в жизни?
Графиня размеренным шагом подошла к диванчику напротив и села, строго посмотрев на родителей, как на мошенников пришедших выманивать у неё деньги.
— Я написала вам письмо, — сухо сказала она.
— Письмо? — удивилась мать. — Мы не получали никакого письма!
Да, баронесса Кейнея Кетле была высокой стройной женщиной, с шелковистыми каштановыми волосами и необычными голубыми глазами.
Альфидия на миг прикрыла глаза. Должно быть они уехали до того, как письмо пришло к ним. Ну раз они здесь, то она поставит лично точку в их взаимоотношениях.
— Что какое-то письмо?! — вспылил отец, руки его взлетели вверх. — Одним письмом, Фида, не отделаешься! Нужно приехать и разобраться в делах поместьях. Матери твоей требуется новый гардероб и украшения, у Верины скоро день рождения и нужно порадовать бедняжку, она совсем в печали. А мне… кхм, требуется солидная сумма, чтобы вложить в хорошее дело.
— Это всё? — холодно спросила Альфидия.
Что-то внутри ещё отзывалось лёгкой дрожью на слова отца. На его властный тон, недовольные нотки в голосе, что-то привычное в душе хотело подчиниться и подстроиться. Сделать всё, лишь бы на неё не сердились.
— Нет, — тут же вовлеклась в разговор мать, — ещё нужно…
— Прекратите, — Альфидия подняла руку, призывая их к молчанию. Она не хотела больше этого слышать. Они не спросили как её дела, не поинтересовались Лейфом, не спросили о здоровье графа, ничего из обыденных вежливых вопросов не прозвучало, пришли только требовать и требовать.
Родители удивлённо на неё посмотрели, лёгкий шок читался на их лицах.
— Я больше не намерена этого слушать, — твёрдо сказала графиня, пока молчание затянулось и она решила воспользоваться ситуацией и самой всё разъяснить. — С этой минуты ни одна монета, принадлежащая роду Эрдман не будет тратиться на ваши нужды. Более того, я больше не буду заниматься вашими делами — ни хозяйственными, ни рабочими. Советую вам нанять хорошего управляющего, чтобы он вёл ваши дела, но на мою поддержку можете больше не рассчитывать. Это касается и Верины. У неё есть супруг, который обязан обеспечить её всем необходимым.
— Ах ты мерзавка! — вскочил на ноги взъярённый барон. — Ты как с отцом смеешь разговаривать? Возгордилась? Кем себя возомнила, неблагодарная дрянь?! Я дал тебе эту жизнь, еду и кров, одежду, ты у меня в шелках купалась, родительской заботе и любви, а сейчас… Да если бы не я, не была бы ты графиней, Верина была бы на твоём месте, а я позаботился, никто ж вдову, не способную детей рожать, замуж не хотел!
Что-то внутри сжалось, отозвалось болезненно. Мысль о её не рождённых детях отозвалась колющей болью где-то под рёбрами, графиня с трудом сдержала слёзы. Её родители только и могли, что напоминать о больном — намеренно или нет, уже не важно. У неё не было счастливых воспоминаний связанных с ними.
— Да, я графиня, — слегка дрогнувшим голосом сказала Альфидия, продолжая сидеть с прямой ровной спиной. — И требую уважение в моём доме. Я многое сделала для вас и ни разу не получила благодарности. Я даже знаю, стоит попасть мне в беду, вы будите первыми, кто вонзит нож в спину.
— Фида! — воскликнула баронесса, прижимая руки ко рту. — Как ты смеешь говорить такое? Неблагодарная девчонка! Как не умела ничего ценить, так и не научилась! Где твоё почтение и уважение к родителям? Так ли мы тебя воспитывали?
— Почтение и уважение к вам ищите у Верины, — холодно подчеркнула графиня.
— А ну немедленно закрой свой рот! С чего такая смелость? — барон обогнул разделяющий их столик и навис над дочерью. — Ты что, думаешь, я буду подобное терпеть? Я тебя, неблагодарная дрянь, перевоспитаю!
Альфидия не успела удивиться, она почти забыла, что отец уже осмеливался поднимать на неё руку, хотя не был склонен к физическому насилию. Щёку обожгла боль, а комнату наполнил свистящий хлопок. Голова графини мотнулась в сторону, челюсть щёлкнула и она почувствовала, как во рту появился металлический привкус. На глаза навернулись слёзы, сердце испуганно забилось в груди. И она вспомнила, что эти двадцать лет была никем, что любой по своему желанию мог поднять на неё руку, сделать всё, что захочет. Альфидия прижала к щеке руку, сжавшись и зажмурившись, будто ожидая более грубых и сильных ударов.
Она одна, беспомощна и беззащитна, никто не поможет, остаётся только терпеть и подчиняться.
Альфидия ведь только начала забывать это чувство, этот испуг, это въевшееся под кожу беспокойство. И чувство страха, что в любой момент может прийти боль.
— Я буду милосердным и сделаю вид, что не слышал твоих наглых речей, — возмущался над ней барон, уперев руки в бока. — Ты сделаешь, как я сказал! И даже более этого!
Договорить он не успел, графиня только услышала странный охающий звук, удар и что-то хрустнуло, а затем барон закричал. Закричал громко от боли. Альфидия знала эти болезненные крики, слышала, как с другими осуждёнными обращались, как они выли и рыдали.
Графиня открыла глаза, чтобы узнать происходящее, но обзор ей загородил Калистен, склонившийся над ней, осторожно дотрагивающийся до её щеки.
Графиня удивлённо приоткрыла рот, совершенно не ожидая увидеть мужа перед собой. В какой момент он оказался здесь?
— Болит? — взволнованно спросил граф, осторожно поглаживая кожу возле удара, но не прикасаясь там, где всё ещё пульсировала боль. Его взгляд был полон беспокойства.
— Что же вы наделали? — заверещала вскочившая на ноги баронесса.
— Лекаря, лекаря, я умираю! — гундосил где-то рядом голос отца.
Альфидия попыталась заглянуть за мужа, чтобы понять, что там происходит, но Калистен преградил ей взор, сместившись в сторону и, слегка сжав её подбородок, повернул лицо жены к себе.
— Я сломал ему руку, Альфи, и возможно, нос, — сказал спокойным голосом Калистен. — Тебе не надо на это смотреть. Любой, кто причинит тебе хоть малейший вред, поплатится своей жизнью. Я оставил его в живых только потому, что он твой отец. Но в следующий раз я не буду милосердным. Потому что следующего раза не должно существовать.
