Так, стоп.

Отшатываюсь назад, пряча панику за профессиональной улыбкой.

— Доброе утро, Мурад Расулович, — придаю своему голосу ровность и прохладу, мысленно аплодируя выдержке. — Я подготовила предварительный отчет по поставщикам для встречи в одиннадцать. И вот список кандидатов на должность няни, могу начать обзвон прямо сейчас.

Протягиваю ему папку, старательно игнорируя плюшевого диверсанта, который смотрит на меня своим единственным глазом с немым укором.

Мурад берет папку, но не смотрит на нее. Его взгляд прикован ко мне. И это не взгляд начальника на ассистентку. Это взгляд мужчины на женщину, которая убежала от него на рассвете, как Золушка с неправильно выставленными приоритетами.

— Спасибо, Марьям, — произносит он слишком тихо.

Дверь его кабинета закрывается, оставляя меня в тишине, наедине с плюшевым мишкой, который одиноко сидит на моем столе.

Беру игрушку в руки. Он мягкий и пахнет Аминой, ее детским шампунем, сладостью и беззащитностью. Закрываю глаза.

Так, Петрова, соберись. Он всего лишь красивая игрушка, а ты — его ценная, но всего лишь сотрудница. Переключись на свои мечты: представь, как однажды откроешь ту самую кондитерскую, где на витринах будут стоять изящные ряды розовых макарунов, витающий в воздухе аромат свежей выпечки будет наполнять каждое утро, а с каждым новым клиентом ты будешь чувствовать вкус настоящей независимости.

Не думай о его наклоне, аромате, о том, как пристально и глубоко он смотрит на тебя.

Весь день превращается в изысканную пытку под названием «гляделки». Я приношу ему кофе в десять. Он поднимает глаза от монитора, и его взгляд задерживается на моем лице. Жар приливает к моим щекам, и я быстро ретируюсь.

В половине одиннадцатого он вызывает меня, чтобы уточнить детали контракта с новым поставщиком. Я стою у его стола, смотрю в бумаги, но боковым зрением замечаю, как он разглядывает мои руки, профиль и выбившуюся из пучка прядь.

— Марьям.

Поднимаю глаза, наблюдая, как он встает из-за стола, обходит его плавным движением и медленно тянет руку к моему лицу.

Время замирает. В голове проносятся варианты действий: отшатнуться, замереть, притвориться статуей…

Его пальцы едва ощутимо скользят по моей щеке, осторожно убирая выбившуюся прядь волос, и от этого прикосновения по всей спине разливается тепло, заставляя меня затаить дыхание.

— У тебя… ресница на щеке, — говорит он, убирая руку.

Моргаю и поднимаю взгляд на него, чувствуя, как его глаза, скрывающие все эмоции за маской спокойствия, будто прожигают меня насквозь, а воздух в комнате становится тяжелым от напряжения, которое словно повисло между нами после его едва ощутимого прикосновения.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Пулей вылетаю из кабинета, гадая, была ли там ресница. Проверяю лицо в зеркале уборной три раза. Никаких ресниц. Только румянец, который никак не желает спадать.

Идиотка, Петрова. Тебя должно бесить его вторжение в личное пространство. Так почему же нежеланное тепло разливается в груди, когда он смотрит на тебя так, словно ты… женщина?

Соберись. Подобное состояние всего лишь стокгольмский синдром офисного планктона.

Атмосфера в приемной становится настолько заряженной, что, кажется, воздух вот-вот заискрится.

Даже Светлана из бухгалтерии, проходя мимо после обеда, останавливается и оценивающе смотрит на меня.

— Марьям, милая, ты сегодня какая-то… наэлектризованная. У вас все в порядке?

— Более чем, Светлана Игоревна, — цежу сквозь зубы, старательно глядя в экран. — Просто статическое электричество от нового ковра.

— Ага, конечно, — хмыкает она, явно не веря ни единому слову. Присаживается на край моего стола, устраиваясь поудобнее. — Марьямочка, я в твои годы тоже на своего шефа заглядывалась. Понимаю я тебя. Но ты держись, слышишь? Они все одинаковые, эти боссы. Хотя наш-то, конечно, орел! Высота, порода, стать. С таким и в огонь, и в воду… и в декрет.

Я давлюсь воздухом.

— Светлана Игоревна!

— Что «Светлана Игоревна»? — невинно хлопает она глазами. — Я просто говорю.

— У вас там совсем делать нечего? — шиплю, ощущая, как горят уши.

— Дела-то есть, — Светлана поднимается, похлопывая меня по плечу. — Но наблюдать куда занимательнее.

Она уходит, напевая что-то бодрое, а я пытаюсь вернуть лицу нормальный цвет.

И вот когда Мурад уже скрылся в переговорной комнате с японскими инвесторами, звонит телефон. На экране высвечивается: «Изольда Павловна 👹».

Мое сердце совершает кульбит и падает куда-то в пятки.

— Слушаю, Изольда Павловна, — отвечаю максимально бодрым голосом.

— Марьям Андреевна, — гремит в трубке бас заведующей. — У нас чрезвычайная ситуация.

— Что случилось? Дети целы?

— Физически с ними все в порядке. Но у нас тихий час, а Амина отказывается ложиться спать. Она плачет уже полчаса без остановки. Требует «Марьям» и своего медведя. Мы не можем ее успокоить, она мешает другим детям. Я считаю, вам необходимо приехать немедленно.

— Но… Мурад Расулович…

— Ваш Мурад Расулович не отвечает на звонки, — отрезает Изольда Павловна ледяным тоном. — Девочка в истерике. Вы приедете, или мне вызывать детского психолога и ставить вопрос о привлечении службы опеки?

Закрываю глаза. Вселенная не просто намекает. Она орет мне прямо в ухо, размахивая огромным транспарантом: «Сдавайся, Петрова! Твоя крепость пала!»

— Я буду через двадцать минут, — выдыхаю.

Хватаю сумку и… мишку. Сую его в свою большую сумку-тоут.

Проходя мимо переговорной, бросаю взгляд через стеклянную стену. Мурад стоит у флипчарта — серьезный, собранный, в своей стихии. Рисует графики, убеждает инвесторов. Он в своем мире, где все подчиняется логике, цифрам и трехлетним стратегическим планам.

А я еду в другой мир. Где маленькая девочка плачет, потому что ей нужна я.

Именно я, черт возьми.

Выбегаю из вращающихся дверей бизнес-центра, лихорадочно тыкая в экран телефона. Такси подъезжает через три минуты, нарушая все законы московских пробок. Видимо, ангел-хранитель Амины сегодня работает в службе логистики «Яндекса».

Запрыгиваю на заднее сиденье.

— Куда? — спрашивает водитель.

Называю адрес детского сада. Машина вливается в дневной поток. Достаю медведя из сумки, сажаю себе на колени, как ребенка.

— Ну что, подельник, — шепчу я своему единственному союзнику. — Поехали спасать нашу принцессу.

Водитель бросает на меня странный взгляд в зеркало заднего вида. Наверное, решил, что я разговариваю сама с собой.

Впрочем, так оно и есть.

В садике меня встречает картина маслом: Амина сидит на маленьком стульчике посреди опустевшей спальни, скрестив руки на груди. Личико красное, мокрое. Она всхлипывает, глядя в пол.

Артур сидит рядом на таком же стуле, мрачно уставившись в одну точку. Маленький взрослый, охраняющий сестру.

— Я не буду спать без мишки! — заявляет Амина, увидев меня. Голос дрожит.

Протягиваю ей потрепанного зверя. Она вцепляется в него, как в спасательный круг.

— И без тебя, — добавляет она тише, глядя на меня огромными, мокрыми от слез глазами.

Что-то сжимается в груди так сильно, что становится больно дышать.

Изольда Павловна демонстративно смотрит на часы. Я понимаю: сидеть тут и ждать, пока Амина успокоится и уснет, я не могу. Да и Артур уже точно не заснет после всей этой драмы.

— Хорошо, — говорю, принимая решение, которое, возможно, будет стоить мне карьеры. — Они пойдут со мной на работу.

Мысленно составляю список того, чем можно занять двух шестилеток в офисе.

В глазах Изольды Павловны читается странная смесь ужаса и уважения.

Обратная дорога в такси проходит в относительной тишине. Амина прижимает к себе медведя и дремлет у меня на плече, всхлипывая во сне. Артур смотрит в окно, изучая проносящуюся мимо Москву.

Что я творю?

8

МАРЬЯМ