Мурад преодолевает расстояние между нами в два шага и заключает меня в объятия, прижимая к себе с такой силой, что мои рёбра протестуют, а лёгкие вежливо намекают на необходимость кислорода. Утыкается лицом в мои волосы, и его тело вздрагивает от сдерживаемых эмоций.

— Всё, Марьям. Теперь всё, — шепчет он в мои волосы, и хрипотца в его шёпоте от переполняющих чувств отдаётся у меня где-то под рёбрами. — Они наши. По-настоящему наши.

Обнимаю его в ответ, и нас накрывает общая волна облегчения и триумфа, связывая меня, его и тихо плачущую рядом Патимат в единое целое. Мы стали настоящей семьёй, несокрушимой крепостью, которую не сможет пробить ни один фальшивый ДНК-тест, ни один продажный судья, ни сам Тимур Осипов с его холодными глазами.

Анна Сергеевна, наблюдавшая за обнимашками с редким для неё тёплым выражением лица, деликатно прокашливается.

— Пожалуй, на этом моя миссия на сегодня выполнена. Я в офис. Нужно ковать железо, пока оно горячо. Мурад, жду тебя к четырём. Обсудим стратегию нападения. Будем бить, пока противник в нокдауне, — она подхватывает сумку и уходит так же стремительно, как и появилась, оставляя за собой шлейф дорогих духов и ощущение безоговорочной победы.

Патимат качает головой ей вслед.

— Страшная женщина, — одобрительно бормочет она. — Прямо как наша Зарема. Та тоже одним взглядом могла волка в лесу остановить.

Адреналин отступает, и его место занимает густая, всепоглощающая нежность. Дети в безопасности.

Мурад отпускает меня, и его пальцы снова сжимаются на драгоценном листке. Он разглядывает его как карту, ведущую к сокровищам, которые даже не надеялся отыскать. Жесткий, циничный мужчина, еще месяц назад считавший семью клеткой, а детей обузой, теперь светится от тихого счастья, потому что бездушная наука официально подтвердила то, что его сердце уже знало: он их отец.

Вспоминаю то первое утро, когда двое перепуганных малышей стояли на пороге его пентхауса. Вспоминаю панику в его тёмных глазах, его неуклюжие попытки накормить их ресторанным стейком с трюфельным соусом, и как Амина расплакалась, а Артур молча смотрел на него исподлобья, оценивая.

Тогда он хотел сбежать. Отвезти их куда-нибудь и забыть. Вернуться к своей холостяцкой жизни с чередой безымянных блондинок и ужинов в «Горах Кавказа». А теперь он стоит посреди прихожей и разглядывает лабораторное заключение с нежностью, с которой другие мужчины смотрят на спортивные машины.

Он поднимает на меня взгляд, и его улыбка становится мягкой, уязвимой. Подойдя ближе, он заключает моё лицо в свои большие ладони, и меня обжигает прикосновением его шершавой, покрытой мозолями от спортзала, но такой тёплой и живой кожи.

— Мы сделали это, — говорит он, и благоговение в его словах делает их похожими на молитву.

— Вы с мамой сделали, — поправляю, улыбаясь ему сквозь слёзы, которые упрямо наворачиваются на глаза.

— Нет, — он качает головой, и его тон становится серьёзным, глубоким. — Мы . Если бы не ты, я бы сдался ещё в первый день. Отвёз бы их в детдом или сбежал за границу. Ты научила меня быть отцом, Марьям. И показала мне, что такое семья.

Три года я работала его помощницей. Бронировала столики для его свиданий, покупала браслеты для его подружек, составляла графики его трудоголического безумия. И за все три года ни разу не слышала, чтобы он произносил слово «семья» без гримасы отвращения.

Он стоит передо мной и произносит то самое слово, словно пробует его на вкус впервые, находя неожиданно сладким. А потом наклоняется и целует меня. Его губы накрывают мои в глубоком, благодарном и властном поцелуе, в котором смешались радость, облегчение и любовь, наконец-то вырвавшаяся на свободу из-под маски контроля и циничных шуток.

Его губы горячие и требовательные, с привкусом утреннего кофе и победы. Жёсткая щетина на его подбородке царапает мою кожу, и от этого контраста — нежный поцелуй и грубая щетина — по позвоночнику прокатывается тёплая волна. Запах его кожи, терпкий, с нотками дорогого парфюма и чего-то мужского, обволакивает меня, и я растворяюсь в нём, забывая про приставов, Тимура, швейцарские лаборатории и все остальные составляющие нашего сумасшедшего утра.

Его сердце колотится о мою грудь сильным, торжествующим ритмом, и из этой оглушительной пульсации в глубине моего существа рождается настолько ослепительная мысль, что колени сами собой подкашиваются.

Я хочу подарить ему ребёнка.

Нашего ребёнка с его тёмными глазами и моей ямочкой на щеке, с его упрямством и моей любовью к выпечке, с его силой и моей нежностью. Маленького, кричащего, самое лучшее нарушение всех правил и договоров, которые мы когда-либо заключали.

Руки сами опускаются на живот. Ладони прижимаются к ткани футболки, словно пытаясь защитить ещё не зародившееся, но уже отчаянно желанное будущее.

Ох, подождите... Я же та самая Марьям Петрова, которая клялась, что этот контракт — исключительно деловая сделка? Которая составляла списки «за» и «против» в розовом блокноте? Которая убеждала Катю, что её отношение к Мураду строго профессиональное?

А теперь я стою в его прихожей, целую его до головокружения и мечтаю о ребёнке. О его ребёнке.

Катя узнает, и мне конец. Она будет злорадствовать до конца моих дней.

Мурад отрывается от моих губ. Его взгляд скользит с моего лица на мои руки, лежащие на животе. В его глазах мелькает вопрос. Он не понимает, но нутром чует перемену.

— Марьям? — нежное беспокойство в его шёпоте. — Что с тобой? Ты бледная.

Качаю головой и улыбаюсь сквозь слёзы.

— Всё в порядке.

Даже лучше, чем в порядке.

Где-то в гостиной Патимат гремит посудой, и, судя по звукам, уже звонит кому-то во Владикавказ. Из детской доносятся голоса Артура и Амины. Они спорят, чья очередь выбирать мультик. Я прижимаюсь щекой к груди Мурада и закрываю глаза.

Наш фиктивный брак закончился, а настоящий только начинается...

31

МАРЬЯМ

Восемь месяцев спустя

Воздух в моей кондитерской густой, сладкий и пряный. Ароматы кардамона, свежей выпечки и моего личного сорта счастья смешиваются в единое облако. Я стою за прилавком, заставленным рядами пирожных, которые похожи на драгоценные камни, и нежно поглаживаю свой живот. Он уже не просто «мягкий», как деликатно выражалась Патимат, а основательно круглый. Наш маленький нарушитель контракта внутри меня подаёт признаки жизни — толкается пяткой куда-то под рёбра, видимо, тоже одобряя аромат ванильных булочек.

Кондитерская «Джан» принадлежит мне. Каждое пирожное, каждый круассан, каждая трещинка на винтажной плитке на полу. Я придумала это место, а теперь оно настоящее. Тёплое, светлое, с огромными окнами, выходящими на оживлённую улицу.

Мурад, мой главный инвестор и по совместительству муж, стоит у входа с таким видом, будто он лично изобрёл эклеры. Скрестив руки на груди, он пытается изображать строгого управляющего, но самодовольная улыбка, которая не сходит с его лица, выдаёт его с головой. Он одет в простую тёмную рубашку с закатанными рукавами, и на фоне моих пастельных витрин выглядит как пират, случайно зашедший в кукольный домик.

Сегодня день официального открытия. Двери распахнуты, и зал гудит, как улей.

— Так, движение, создаём движение! — командует Мурад, пытаясь организовать очередь, которой нет. — Пробуем, не стесняемся! Моя жена — лучший кондитер в этом городе! Гарантия качества!

Один из посетителей, мужчина в дорогом пальто, неуверенно тянется к медовику. Мурад тут же преграждает ему путь.

— Нет-нет, вы что! Сначала надо попробовать «Наполеон»! Там крем! Вы не понимаете, это не просто крем, это симфония! Марьяшка его три дня варит!

Закатываю глаза и кричу ему через весь зал:

— Мурад Расулович, может, вы дадите людям самим решать, что им есть? Я, конечно, ценю ваш маркетинговый порыв, но вы распугаете всех клиентов.

Он оборачивается, и во взгляде, который он на меня бросает, столько тепла, что я на мгновение забываю вдохнуть. Смотрит на меня — хозяйку маленькой сладкой империи с его ребёнком под сердцем. Черты его лица разглаживаются, становятся мягче. Словно он видит не помощницу, не няню, не даже жену, а свою жизнь, собранную воедино.