Инстинктивно тянусь, хватаю салфетку и, наклонившись ближе, пытаюсь вытереть пятно на его груди, но мои пальцы едва касаются тонкой ткани, под которой угадываются твердые мышцы. В этот момент он резко вдыхает, я замираю, и наши взгляды встречаются. Всё вокруг словно растворяется, оставляя нас наедине с этим коротким, но таким ощутимым прикосновением.

— Папа сказал плохое слово! — радостно сдает его Амина, разрушая момент. — С тебя штраф! Шоколадка!

Грудной смех Мурада разливается по комнате, завораживая своей глубиной и теплом, и я чувствую, как этот звук проникает в самое сердце, растапливая его, словно масло на раскалённой сковороде.

Когда детей удается, наконец, загнать умываться, на часах уже одиннадцать. Я выжата как лимон. Встает вопрос логистики сна.

— Сегодня я постелю детям в гостиной, — командует Мурад, доставая из шкафа постельное белье, которое пахнет альпийской свежестью и деньгами. — Диван раскладывается, места хватит на футбольное поле.

Артур и Амина воспринимают это как приключение. Они строят «крепость» из подушек, закапываются в одеяла и засыпают мгновенно, вымотанные эмоциями дня.

— А ты... — Мурад поворачивается ко мне.

Мы стоим в дверях гостевой комнаты.

— У нас есть… надувные матрасы, — вспоминает он, потирая шею.

Через десять минут матрас надут и застелен. Мурад стоит в дверях, наблюдая, как я поправляю подушку.

— Марьям, — он выпрямляется.

— Насчет завтра… — продолжает он, и его голос становится ниже, интимнее. — Спасибо. Что осталась. Я бы… я бы не справился.

В его глазах сейчас нет привычной брони. Там усталость и благодарность.

— Вы бы справились, — отвечаю тихо. — Вы всегда справляетесь. Просто иногда королю нужна… свита.

Он задерживает взгляд на моих губах, изучая их так пристально и так долго, что воздух вокруг нас становится густым от напряжённого молчания, словно в нём повис немой, но ощутимый вопрос.

— Спокойной ночи, Марьям.

— Спокойной ночи, босс.

Он выходит, прикрывая за собой дверь, и в комнате сразу становится тихо. Опускаюсь на матрас, который подо мной издает протяжный, предательский скрип. Впереди нас ждет катастрофа — сладкая, неумолимая, как наваждение, и такая же неизбежная, как этот звук.

Утро начинается не с кофе. Утро начинается с вопля: «Опять эти колготки! Я не хочу!»

Открываю глаза. Сдувшийся за ночь матрас медленно поглощает меня. Шесть тридцать. Господи, за что?

Выползаю из комнаты, пытаясь распрямить спину. Пентхаус залит серым утренним светом. В гостиной — разгром. На кухне уже происходит локальный апокалипсис.

Мурад стоит у тостера в брюках и рубашке. Из тостера валит дым.

Артур сидит за столом в одной штанине, болтая босой ногой. Амина бегает вокруг кухонного острова с колготками на голове, изображая то ли зайца, то ли инопланетянина.

— Доброе утро, страна, — хриплю я.

Мурад оборачивается. И я зависаю.

Рубашка распахнута, обнажая широкую грудь с темными волосами, которые сбегают дорожкой вниз, к точеному прессу и пряжке ремня. Волосы влажные, взъерошенные.

Моя голова словно опустела, и я просто застываю на месте, не в силах отвести взгляд от него. Все мысли о тостере, детях и остатках моего профессионального достоинства будто испаряются, оставляя меня в полном замешательстве. Он замечает мою растерянность и, едва заметно ухмыляется.

— Тостер сломан, — сообщает он, и в его голосе сквозит явное удовлетворение от моей реакции. — А Артур не может найти второй носок.

— Носок под диваном, — командую я, перехватывая инициативу и пытаясь вернуть способность связно мыслить. — Амина, марш одеваться. Артур, носок. Мурад Расулович… застегнитесь. Вы смущаете… всех нас. Мою нервную систему в том числе. Она не входит в соцпакет.

Он смеется, но послушно застегивает пуговицы.

Через сорок минут суматохи, когда дети уже собраны, накормлены яичницей (тосты спасти не удалось) и смотрят мультики, я понимаю, что сама до сих пор в халате и пижаме.

— У меня десять минут на душ, — бросаю Мураду и несусь в ванную.

Теплая вода смывает остатки сна и боль от ночевки на матрасе. Выключаю кран, тянусь за полотенцем и… понимаю, что забыла взять сменную одежду из чемодана. Мой чемодан в гостевой.

В ванной только стопка белоснежных полотенец и мой халат на крючке.

Черт. Черт. Черт.

Не остаётся другого выхода, как закутать волосы в полотенце, соорудив из него высокий тюрбан, и накинуть на себя пушистый халат. Теперь я выгляжу как крошечный джедай, только что вышедший из стирки.

И в этот момент в дверь настойчиво звонят.

— Это курьер! — кричит Мурад из кухни. — Открой, пожалуйста, у меня руки заняты!

Я шлепаю босыми ногами к массивной входной двери. Уверена, что это курьер, поэтому распахиваю ее без задней мысли, поправляя сползающий тюрбан.

На пороге стоит не курьер.

Там стоит Женщина. Именно так, с большой буквы. Монументальная, как гора Казбек, и такая же неприступная. В традиционном платке, длинной юбке, с лицом, на котором написано, что она видит тебя насквозь и уже вынесла приговор. В руках у нее огромные клетчатые сумки, из которых одуряюще пахнет специями.

Мы смотрим друг на друга. Немая сцена.

Я стою босиком, завернувшись в халат, с мокрым полотенцем, свисающим с головы, и смотрю на неё, а на её лице застыло выражение безжалостного инквизитора, словно она только что застала еретика в самом святом месте.

— Э-э-э… — выдаю свой самый интеллектуальный перл за утро. — Здравствуйте?

Женщина делает шаг вперед, тесня меня своим авторитетом прямо в прихожую. Сумки глухо стукаются об пол.

— Здравствуй, дочка, — ее голос гулок и тверд. — А я вот думаю, почему мой сын трубку не берет. А он, оказывается, занят.

Она окидывает меня рентгеновским взглядом, от которого хочется провалиться сквозь бетон, прямиком в подвал.

— Халат великоват, — замечает она. — Зато бедра хорошие. Широкие. Родишь легко.

Пытаюсь выговорить хоть слово в свое оправдание.

— Я здесь работаю! — выпаливаю отчаянно.

Женщина окидывает взглядом мои босые ноги, влажные волосы, торчащие из-под полотенца, и халат.

— Вижу я, кем ты работаешь, — хмыкает она. — Хорошая работа. Ночная.

— Мама?! — срывается сзади у Мурада, и в его голосе звенит неподдельный ужас.

Закрываю глаза. Вот теперь точно — приехали.

Добро пожаловать в ад, Марьям. Хотя нет, это Осетия приехала к нам. И она пленных не берет.

10

МАРЬЯМ

Закрываю глаза, на секунду молясь, чтобы это оказалось дурным сном. Чтобы я сейчас проснулась у себя в кровати под одеялом с кексиками, а единственной моей проблемой была подгоревшая карамель. Но нет. Аромата ванили в этой квартире нет, а вот запах катастрофы вполне себе реальный. И имя у этой катастрофы — Патимат Хаджиева.

— Ты почему трубку не берёшь, когда мать звонит? — низкий голос Патимат вибрирует, словно далёкая гроза. — Я с ума схожу, места себе не нахожу! А ты тут...

Её взгляд цепляется за детские кроссовки у порога, потом за плюшевого мишку, выглядывающего из-за дивана. Интонация резко меняется. Ярость уступает место грозному недоумению, а затем проступает что-то новое. Острое и пронзительное.

В этот момент из-за угла выбегает Амина, а за ней, пытаясь её поймать, несётся Артур. Они застывают на месте, увидев незнакомую женщину.

Патимат молчит. Она переводит взгляд с детей на Мурада. Потом обратно. Напряжение в комнате становится почти осязаемым, густым и тяжёлым.

— Мурад, — выдыхает она, и в её голосе появляются металлические нотки. — Почему ты мне не сказал?

— Мама, я как раз собирался...

— Собирался он! — всплёскивает руками, и волна её негодования заполняет весь пентхаус. — Два ангела в твоём доме, а мать должна узнавать об этом от соседки-сплетницы Валентины? Ты думал, я не помогу? Что я не приму их? Совсем москвичом стал, да? Забыл, что такое семья?