Мурад обнаруживается у подножия лестницы. Он прислонился плечом к стене, одетый в спортивные штаны и обтягивающую чёрную футболку, которая бесстыдно подчёркивает рельеф его груди и рук. В руках он держит чашку с эспрессо и наблюдает за происходящим с нескрываемым весельем.

Отрывает взгляд от телефона, и на мгновение его весёлое выражение стирается. Его глаза непозволительно медленно, скользят по моей фигуре, скрытой под бесформенным халатом, задерживаются на растрёпанных волосах, на босых ногах. Секунда, не больше. Но в этой секунде нет ни капли юмора, только чистое, мужское, оценивающее любопытство.

И тот самый голод, который я замечаю всё чаще.

Раньше я списывала это на воображение, на усталость, на всё подряд...

Но сейчас, стоя на лестнице в дурацком халате с капюшоном, с волосами как воронье гнездо, я наконец позволяю себе увидеть правду. Он смотрит на меня так, как ни один мужчина никогда не смотрел...

Затем он встряхивается, и на его лицо возвращается привычная маска насмешливого босса.

— Доброе утро, соня, — произносит бархатным голосом.

Собрание в гостиной мгновенно замолкает. Четыре пары глаз синхронно поворачиваются в мою сторону. Ощущаю себя пони редкой породы, выставленным на аукцион.

— Вот она, наша красавица! — всплескивает руками Патимат и бросается ко мне. — Девочки, знакомьтесь, Марьям!

Женщины наперебой начинают охать, ахать и цокать языками. Ко мне подлетает внушительных размеров дама в ярком бордовом костюме, хватает за щеки и смачно целует.

— Какая хорошенькая! Немного бледная, конечно. Но мы её откормим! Фигура то что надо, сразу видно, здоровых детей родит! Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Опять?! Жар заливает лицо мгновенно, и мне кажется, будто я сейчас задымлюсь. Ищу спасения у Мурада, бросая на него отчаянный, умоляющий взгляд. Помоги мне! Спаси от своих родственниц!

Мой фиктивный жених делает глоток кофе, отталкивается от стены и проходит мимо меня по ступенькам вверх.

— Развлекайтесь, дамы. Я отвезу детей в сад и поеду в офис, — бросает совершенно спокойно. Затем останавливается на секунду рядом со мной, наклоняется к самому уху и тихо шепчет. — Удачи, джан. Постарайся выжить.

Джан. Осетинское «дорогая» проникает под кожу и остаётся там тёплым пульсирующим следом.

Предатель! Трусливый дезертир в дорогих спортивных штанах!

Но даже это мысленное возмущение какое-то беззубое, лишённое привычной едкости, и где-то на задворках сознания проскальзывает пугающее осознание: я не злюсь на него по-настоящему уже давно.

Господи, Петрова, ты же понимаешь, что это значит?

Понимаю. И от этого понимания хочется одновременно смеяться и прятаться под одеяло с головой, потому что я пропала. Окончательно, бесповоротно, со всеми потрохами пропала за человеком, который три года назад казался мне воплощением всего, что я презираю в мужчинах.

Не успеваю открыть рот для возмущений, как меня подхватывают под руки и тащат в спальню.

— Быстро одевайся, милая! — командует Патимат, распахивая дверцы моего шкафа. — У нас запись в лучшем свадебном салоне Москвы. Тётя Зарема специально прилетела ночным рейсом, чтобы помочь!

24

МАРЬЯМ

Через час я оказываюсь в огромном свадебном бутике в центре города. Пространство напоминает зефирный рай из моих самых страшных кошмаров. Везде царствуют лепнина, позолота, хрустальные люстры и километры белоснежного фатина. Улыбчивая девушка-консультант приносит нам поднос с искрящимся лимонадом в высоких фужерах и тарелочку с крошечными пирожными.

Тётя Зарема и ещё две родственницы оккупируют бархатные диванчики, а меня бесцеремонно запихивают в просторную примерочную с зеркалами в полный рост.

Начинается пытка.

Первое платье напоминает многоярусный кремовый торт. Когда консультант затягивает корсет, мои ребра возмущённо хрустят, а пышная грудь вываливается в декольте откровенно до неприличия, мгновенно превращая нашу предполагаемую свадьбу в мероприятие «строго для взрослых».

— Выходи! — командует из-за шторки Патимат.

Кое-как перебирая ногами в пучине ткани, вываливаюсь на подиум. Родственницы замолкают.

— Нет, — безапелляционно заявляет тётя Зарема, придирчиво щупая край подола. — Синтетика! Чешешься от такой! Наша девочка должна быть в натуральном шелке, чтобы кожа дышала! И в этом она похожа на беременного лебедя. Грудь хорошая, спору нет, но мы же приличные люди! Мурад никого к ней ближе чем на пять метров не подпустит, поубивает всех гостей за взгляды.

Девушка-консультант натянуто улыбается, но я замечаю, как дрогнул уголок её губ. Кажется, ещё одна такая рецензия, и она упадёт в обморок прямо на ковёр.

Возвращаюсь в примерочную. Второе платье усыпано стразами с плотностью звёздного неба, и я ощущаю себя диско-шаром. Третье имеет шлейф длиной в пару городских кварталов, в котором можно спрятать целый караван.

Стою перед зеркалом в этом текстильном безумии и думаю: зачем я так стараюсь? Фиктивная свадьба. Формальность. Бумажка для суда.

Но сердце знает ответ, который голова отказывается принимать.

Ты хочешь быть красивой для него. Хочешь, чтобы он смотрел на тебя и забывал дышать. Хочешь, чтобы всё это было по-настоящему.

Устало опускаюсь на пуфик в примерочной. Волосы растрепались, лицо пылает от духоты, а настроение стремится к нулю. Фарс заходит слишком далеко. Одно дело подписать бумажку и играть роль ради детей перед социальным работником, и совсем другое дело выбирать наряд для самого важного дня в жизни женщины, зная, что этот день просто сделка с работодателем.

Или уже не просто?

Три года я работала рядом с этим человеком. Презирала его образ жизни, его бесконечную вереницу безликих красоток, его холодный цинизм, и была уверена, что знаю его как облупленного.

А потом на пороге появились двое испуганных детей, и я увидела совсем другого Мурада. Растерянного, уязвимого, способного на нежность, которую он сам от себя прятал за стенами сарказма и дорогих костюмов.

И этот Мурад оказался гораздо опаснее для моего сердца, чем тот самодовольный плейбой из офиса.

Полог примерочной приоткрывается, и внутрь проскальзывает Патимат. Она делает знак консультанту оставить нас одних и плотно задёргивает штору.

Свекровь внимательно смотрит на моё уставшее отражение в зеркале и начинает мягко гладить меня по спутавшимся волосам. Её движения удивительно нежные и успокаивающие. Так моя мама гладила меня в детстве, когда я болела. Воспоминание отзывается тугой болью где-то под рёбрами.

— Устала, девочка? — тихо спрашивает она.

— Немного, — вздыхаю, опуская глаза на свои руки.

Патимат берёт меня за плечи и заставляет посмотреть ей прямо в глаза через отражение в зеркале. Её взгляд проницательный и острый, от него невозможно ничего скрыть. Эта женщина вырастила четверых сыновей и видела жизнь во всех её проявлениях. Врать ей бесполезно.

— Скажи мне честно, Марьям. Ты моего оболтуса любишь?

Вопрос выбивает весь воздух из лёгких. Пульс подскакивает, и я судорожно сжимаю пальцы на коленях, но врать этой мудрой женщине кажется преступлением.

— Мы... мы очень уважаем друг друга, — начинаю осторожно, тщательно подбирая слова. — Мы заключили договор...

Патимат вдруг звонко смеётся, перебивая моё жалкое бормотание.

— Договор! Вай, какая глупость! Слушай сюда, девочка моя. Я родила и вырастила четверых сыновей. Я знаю кавказских мужчин лучше, чем они знают сами себя, — наклоняется ближе, и её тон становится проникновенным, почти интимным. — Мурад может строить из себя сурового бизнесмена и рассказывать сказки про контракты кому угодно. Но я видела, как он смотрит на тебя.

Нервно сглатываю. Вспоминаю его потемневшие глаза, горячие ладони на моей талии, обжигающий поцелуй посреди улицы, как он шептал мне на ухо «джан» и его голос менялся, когда он произносил моё имя.

— И как же? — едва выдавливаю, и интонация выдаёт волнение с головой.