Такси останавливается у стеклянного небоскреба, похожего на гигантский кристалл, вросший в сердце Москвы. Выхожу из машины, держа за одну руку сонную Амину, за другую — серьезного Артура. Мы похожи на странную процессию: взрослая тетка в строгом офисном наряде и двое детей, которые выглядят так, будто их только что эвакуировали из зоны стихийного бедствия.

— Куда мы идем? — спрашивает Артур, с любопытством разглядывая вращающиеся двери.

— На работу к папе, — отвечаю, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. — И ко мне.

Провести двух шестилеток в приемную генерального директора, мимо охраны и любопытных коллег, — задача из разряда «миссия невыполнима». Но у меня нет выбора.

Охранник на входе, привыкший видеть меня с папками, а не с детьми, смотрит на нашу троицу с откровенным изумлением. Прикладываю пропуск, изображая на лице железобетонную уверенность.

— Мои племянники, — бросаю на ходу, не давая ему опомниться. — Не с кем было оставить.

В лифте я приседаю на корточки.

— Слушайте меня внимательно, агенты «Альфа» и «Омега». Сейчас мы войдем в очень важное место. Там нужно вести себя тихо, как мышки. Рисовать, читать, но не бегать и не кричать. Договорились?

Две пары карих глаз смотрят на меня с полным пониманием.

— Мы будем шпионами? — шепчет Артур.

— Именно, — подтверждаю со всей серьезностью. — Операция «Тишина».

Приемная встречает нас прохладой и запахом офисной бумаги. Идеальный порядок. Надолго ли? Усаживаю детей в гостевой зоне, на мягкие диванчики, выдаю им по стопке чистой бумаги и набор цветных карандашей из своих запасов.

— Штаб-квартира, — объявляю шепотом. — Рисуйте секретные карты.

Первые двадцать минут проходят на удивление спокойно. Я отвечаю на звонки, разбираю почту, а из-за моей спины доносится лишь умиротворяющий шорох карандашей.

Потом я отворачиваюсь, чтобы распечатать документы для встречи.

Когда оборачиваюсь обратно, мой идеально организованный стол превратился в арт-инсталляцию, созданную творческим порывом шестилеток.

Карандаши выстроены по цветам радуги. Все. Двадцать четыре штуки. От красного до фиолетового, с идеальными переходами оттенков. На мониторе красуются розовые стикеры с нарисованными цветочками и сердечками. Папки для документов, моя гордость, мой символ контроля, превратились в стены импровизированного домика, внутри которого сидит Амина с плюшевым мишкой.

— Мы сделали тебе красиво! — гордо объявляет Артур.

Открываю рот. Закрываю. Снова открываю.

— Это… очень… креативно, — выдавливаю, пытаясь решить, смеяться или плакать.

Светлана из бухгалтерии, заглянувшая за какими-то документами, застывает на пороге. Ее взгляд скользит от радужных карандашей к домику из папок, потом ко мне.

— Марьямочка, у тебя тут… детский сад открылся? — осторожно интересуется она.

— Временная мера, — цежу сквозь зубы.

— Ага, — протягивает она, явно не веря. — Передай документы потом. Я вижу, ты занята… искусством.

Она уходит, и я слышу, как она что-то шепчет коллеге в коридоре. Сенсация дня обрастает подробностями с каждой секундой.

Ровно в двенадцать из переговорной выходит Мурад. Он идет по коридору в облаке триумфа. Плечи расправлены, на лице — улыбка победителя. Японцы, семенящие следом, кланяются и благодарят. Контракт, очевидно, подписан.

Он провожает их до лифта, пожимает руки и поворачивается ко мне. Его улыбка гаснет, словно кто-то выключил рубильник.

Взгляд Мурада скользит от моего стола с радужными карандашами к домику из папок. Потом к диванчикам в углу, где Амина, перепачканная фиолетовым карандашом, старательно рисует что-то на бумаге, а Артур сосредоточенно выводит каракули. Вокруг них — россыпь рисунков.

Вижу, как его челюсть напрягается. Вена на виске начинает пульсировать. Он медленно, как хищник на охоте, подходит к моему столу.

— Петрова.

Один слог. Но в нем столько оттенков — от изумления до сдерживаемой ярости.

— Мурад Расулович, — поднимаю на него невинные глаза. — Встреча прошла успешно?

Он игнорирует вопрос. Берет в руки один из карандашей из радужного строя. Рассматривает его, как улику с места преступления. Его голос тихий, ледяной, предвещающий бурю.

— Что. Они. Здесь. Делают.

— Операция «Тишина», — не моргнув глазом, отвечаю я. — В саду случился форс-мажор в виде истерики. Изольда Павловна была готова вызвать опеку. Я решила, что двое детей в приемной — меньшее из зол. А еще они решили украсить мое рабочее место. Видите? Очень… мило.

Он смотрит на меня. Потом на детей. Потом снова на меня. В его глазах — смесь ярости, недоумения и… паники?

— Папа! — Амина замечает его и несется через всю приемную, размахивая листком. — Смотри! Это ты!

Она протягивает ему тот самый рисунок. Мурад берет его двумя пальцами, как опасный биологический образец. Рассматривает чудовище с рогами и галстуком.

— У меня нет рогов, — замечает он ровным тоном.

— Это корона! — авторитетно заявляет Амина. — Ты же король. Марьям сказала.

Мурад переводит взгляд на меня. Пожимаю плечами с максимально невинным видом.

— Метафора, — поясняю я. — В контексте ресторанного бизнеса.

Он складывает рисунок, прячет во внутренний карман пиджака и произносит, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену:

— Нам нужна няня. Срочно. Сегодня.

— Я уже составила список кандидатов, — сообщаю, открывая свою папку «ПРОЕКТ: ДЕТИ». — Можем начать собеседования прямо сейчас.

— Нет, — отрезает он. — Не здесь. У меня дома. В шесть. Организуй.

И уходит в свой кабинет, унося с собой портрет рогатого короля.

Вечерний пентхаус встречает нас напряженной тишиной. Мурад переоделся в свои серые домашние штаны и черную футболку, отчего его образ «грозного босса» мгновенно испарился, уступив место образу «опасно привлекательного мужчины, который не знает, что делать».

Я сижу на диване с розовым блокнотом в руках, готовая к кастингу. Дети притихли в углу, строя башню из подушек. Мурад стоит у окна, скрестив руки на груди, и я на долю секунды залипаю на то, как черная футболка обтягивает его плечи. Как напрягается бицепс, когда он сжимает руки сильнее.

Господи, Петрова, соберись. Ты на работе. Почти.

Ровно в шесть раздается звонок в дверь.

Первая кандидатка, Нина Георгиевна, шестьдесят семь лет, бывший завуч, входит в квартиру строевым шагом. Ее спина прямая, как линейка, а губы сжаты в тонкую линию неодобрения.

— Добрый вечер, — чеканит она, оглядывая гостиную с видом генерала, инспектирующего казарму. — Так. Дети.

Ее взгляд, как лазерный прицел, находит Артура и Амину. Артур тут же ныряет за диван. Амина вцепляется в мою ногу.

— Дисциплина — основа воспитания, — заявляет Нина Георгиевна, направляясь к ним. — А мягкие игрушки — рассадник микробов и инфантилизма.

Она протягивает руку к плюшевому мишке, которого Амина прижимает к груди.

— Отдай, девочка. Этому не место в приличном доме.

Глаза Амины наполняются слезами. Она издает тонкий, жалобный писк.

— Вон, — раздается тихий, но смертоносный голос Мурада.

Нина Георгиевна застывает.

— Что, простите?

— Я сказал: вон из моего дома. Сейчас же.

Он стоит, скрестив руки на груди. Футболка впивается в каждый мускул его тела. Он похож на разъяренную пантеру, защищающего своих детенышей. Голос низкий, спокойный, но в нем столько угрозы, что у меня холодеет затылок.

Черная футболка впивается в его плечи, и я почему-то замечаю, как напрягается бицепс на его руке, когда он указывает на дверь. Господи, Петрова, соберись, ты… ты вообще дышишь?

Нина Георгиевна, фыркнув, разворачивается и марширует к выходу. Дверь за ней захлопывается.

— Минус один, — отмечаю, вычеркивая ее из списка и стараясь не смотреть на его руки.

Вторая кандидатка, Розалия Ахметовна, пятьдесят восемь лет, выглядит как ожившая иллюстрация к сказке. Милая, полная, с добрыми глазами. Она тут же находит общий язык с детьми, предлагает испечь им оладушки и рассказывает смешную историю про своего кота. Дети оттаивают. Артур даже выходит из-за дивана.