Касс встает, чтобы видеть ее целиком; на его лице отражается его собственная боль.

— Ты не всерьез, — говорит он больше себе, чем ей.

Она шмыгает носом и проводит дрожащими пальцами по лицу:

— О, еще как всерьез. — Она делает шаг к нему, но тут же отступает. — Ты вообще собирался мне сказать? Если бы я не заговорила про задание, ты бы сообщил? Зачем ты вообще приходишь в школу? Какой в этом смысл, если ты все равно уезжаешь?

— Ты знаешь, я не уехал бы, не сказав тебе, — твердо отвечает он.

— Знаю ли я? — с вызовом спрашивает она.

— Ниа, пожалуйста… — Он пытается до нее дотронуться, но она резко отстраняется.

— Не надо, — предупреждает она, скорее, чтобы не развалиться на части. Если он прикоснется к ней, она знает, что не сможет его остановить. А такую власть она больше не вправе ему отдавать.

Он сжимает кулаки, удерживая руки по бокам.

— Чего ты от меня хочешь? — спрашивает он, и в нем закипает злость. — Что, черт возьми, я должен сделать, Ниа? Остаться здесь, в Аденбруке — жалком городке посреди Мэна, где нет ни единого шанса достичь своих целей? Быть таким же бесцельным, наивным и глупым, как ты, без амбиций, кроме продажи кофе и выпечки в кафе твоих родителей? Не иметь иных стремлений, кроме как жениться и обзавестись детьми, которые вырастут такими же недалекими, как ты? Потому что это не я. Это даже отдаленно не похоже на меня.

Сказать, что она потрясена, — ничего не сказать. Сказать, что его слова разорвали ее изнутри, — жестокая насмешка.

— Вот как… — шепчет она, а глаза Касса расширяются от осознания.

— Черт, — вырывается у него. — Ниа, клянусь, я не хотел…

— Не надо. — Она хватает сумку, лежащую у кровати, стремительно проходит мимо него к двери, но замирает на пороге. — Если ты считаешь меня такой глупой и бесполезной, зачем говорил, что любишь? — спрашивает она, и еще одна слеза стекает по ее щеке. — Зачем целовал меня на крыльце в прошлом году и просил стать твоей? Зачем через неделю был со мной и называл красивой? — Она не хочет плакать, но трудно сдержаться, когда сердце разбивает человек, которого ты считала своей судьбой.

Тринадцать лет дружбы, смеха, любви, и вот к чему все свелось. А хуже всего то, что он даже не подумал рассказать ей о своем решении, пока не оказался вынужден.

Касс молчит. Он не знает, что тут можно сказать. Он выпустил стрелу, но она рикошетом вернулась и вонзилась прямо в его грудь.

— Может, ты хотел что-то доказать, Касс? — тихо спрашивает Ниа. — Себе или кому-то еще. Вот в чем была суть для тебя?

— Ты знаешь, что это не так, детка. Ты знаешь, я люблю…

— Прощай, Касс, — произносит она, с трудом сглатывая. — И удачи. Пусть ты получишь все, чего желаешь, и твои пути никогда не пересекутся с кем-то столь же бесцельным и наивным, как я. Потому что я не пожелала бы никому испытать ту боль, что чувствую сейчас.

Она уходит от него, от того, кем он был для нее, не обращая внимания на его голос, на его мольбы, на его отчаяние и раскаяние. Она игнорирует все это и позволяет осколкам своей души осыпаться на землю, словно вековые руины некогда величественной империи, обрушивающиеся навстречу неизбежной судьбе.

1. НИА

Настоящее время

11 лет спустя

Густой, насыщенный аромат кофе разливается по кухне моего кафе и проникает в основной зал. Он будоражит мои чувства, и я, вздохнув, пробиваю чек покупателю, вручаю ему заказ и с улыбкой провожаю.

Три года назад мама и папа решили уйти на покой и передали бразды правления «Кафе Коннелл» мне и моему старшему брату Ною. Это заведение не просто неизменно присутствовало в нашей жизни, оно было неотъемлемой частью семьи и нашего наследия с первых дней. Для меня это кафе еще и место, где я неизменно обретаю покой и чувство удовлетворенности.

Управление бизнесом, особенно таким оживленным, как наш, сопряжено с массой трудностей. Первоначальное напряжение и растерянность, страх разочаровать постоянных клиентов и подвести родителей — все это тяжким грузом ложилось на нас в первый год владения этим заведением. Но если Ной взял на себя роль мозгового центра, то я вскоре превратилась в лицо нашего кафе, ту, кто отвечает за общение с гостями и презентацию. Я никогда не сомневалась в нашем партнерстве, но видеть, как оно ежедневно оживает в стенах кафе, — это тот заряд восторга, которого мне всегда будет мало.

Аденбрук не самый многолюдный городок. С населением около 27 869 человек мы словно огромная семья, живущая в гигантском пузыре. И все же кафе неизменно полно жизни, сюда заходят как посетители, так и шумные дети, врывающиеся с родителями и требующими выпечки и шоколада. Забегают и спешащие на работу люди, отчаянно нуждающиеся в чашечке спасительного кофе, и любопытные старики, которых интересует не столько товар в кафе, сколько городские сплетни. Наблюдать за всем этим калейдоскопом характеров Аденбрука — истинное удовольствие, каким бы эксцентричным он ни был.

Я перекидываю через плечо свои длинные светло-русые волосы, поправляю рукава розового свитера с высоким горлом и оборачиваюсь, замечая Ноя, сидящего за главным прилавком с кучей бумаг в руках и хмурым выражением лица.

— Привет, здоровяк, — улыбаюсь я, подходя к нему. — Что так поглотило твое внимание с утра пораньше? — Я постукиваю длинным ногтем по листу бумаги, затем указываю на ящик возле него.

Он достает из ящика мой фиолетовый фартук, протягивает мне и поднимает взгляд, когда я встаю рядом.

— Мое любимое занятие, финансовая тягомотина, — ухмыляется он, заставляя меня рассмеяться.

Надев фартук, я бросаю взгляд на его небрежно уложенные короткие волосы — такого же оттенка, как у меня, — и ясные голубые глаза.

— И как наши дела? — я поправляю воротник его черной фланелевой рубашки.

Его лицо смягчается.

— Мы процветаем, Ниа. Тебе не о чем беспокоиться.

Я резко выдыхаю:

— Знаю. Но просто…

— Ты боишься подвести людей, я понимаю. — Он встает, и мне приходится поднять взгляд, чтобы встретиться с его искренними глазами. — Мы справляемся на отлично, и я говорю это не потому, что мы крутые, а потому что это правда. Мы очень много работаем, и это видно. — Он кивает на бумаги. — Я горжусь тем, чего мы уже добились вместе.

Я расслабляюсь, плечи опускаются, и брат усмехается.

— Что?

— Ты постоянно твердишь, что я слишком переживаю, но на самом деле все наоборот.

Я закатываю глаза:

— Ну, хоть кто-то из нас должен быть ответственным, верно?

— Эй, погоди. Я старше тебя, помнишь? — Он взъерошивает мои волосы, и я с недовольным видом отхожу в сторону. — На семь лет. Проявляй уважение. — Он подмигивает, или пытается это сделать. У него никогда не получалось как следует, и, сомневаюсь, что когда-нибудь получится.

— Я проявлю уважение в тот день, когда ты научишься нормально подмигивать.

Он задумчиво мычит:

— Довольно сложный уговор, но я согласен. А еще ты должна… — Он замирает и оборачивается, когда звенит колокольчик, и дверь кафе с грохотом распахивается.

Посетители вздрагивают от внезапного шума. Я разворачиваюсь и вижу худощавого мужчину, с растрепанными темными волосами и карими глазами. Он тяжело дышит, пробираясь к прилавку. На нем серый свитер и необъятное зимнее пальто; он то и дело извиняется перед людьми на пути. К тому моменту, как он добирается до нас, он задыхается еще сильнее.

— Привет, меня зовут Рэндалл, — начинает он, затем вздыхает и растирает руки в перчатках, прежде чем одарить нас глуповатой улыбкой. — Эм… мне нужно 36 стаканчиков черного кофе. Э-э… — Он на мгновение смотрит на листок в руке. — Да, 36. В 12 стаканчиков — по 2 ложки сахара, 2 стаканчика без сахара, а в остальные — по одной ложке.

Я пару секунд молча смотрю на него, затем перевожу взгляд на брата. На его лице читается откровенное веселье от вида столь необычного клиента.