- Мы сделали это еще тогда, когда узнали, что ваша дочь не заехала пить кофе в ту самую кофейню, где всегда. И ее не видели на заправке. Камеры магистрали Белла Веры не засекли ее байк.

Валентина выругалась.

— Мы проверяем все версии, — тихо сказал помощник. — Но ничего пока не выяснила.

Донна Санторелли сделала глубокий вдох, пытаясь собрать мысли. Она вспомнила, как в юности была обманута людьми, которым доверяла. Каждое предательство оставляло шрам на душе, каждое исчезновение — новую тревогу. И теперь её собственная дочь стала жертвой неизвестного кошмара.

Она повернулась к помощнику.

— Немедленно собери всех. Проверка всех камер. Связь с охраной. Я хочу знать всё. Каждая улица, каждый телефон, каждый человек. Найдите её, — голос был твёрдым, командным, без малейшего дрожания, хотя внутри сердце билось так, что казалось, может разорвать грудную клетку.

Помощник кивнул и ушёл. Валентина осталась одна, снова у окна. Она вспомнила молодого любовника, вспышку страсти, запах его кожи, его голос, и вдруг это воспоминание стало почти оскорблением: в жизни сейчас нет места для воспоминаний, только для контроля, власти и жажды узнать правду.

— Джулия… — тихо произнесла она, сжимая бокал так, что в нём задрожали капли. — Что с тобой сделали?

Внутри что-то щёлкнуло, словно старая дверь, которую она никогда не открывала: страх, гнев и родительская беспомощность смешались в один смертоносный коктейль. Но она не сломалась. Она не могла.

Она вспомнила уроки матери: держи врагов близко, держи друзей под контролем. И теперь, когда исчезла дочь, Валентина поняла, что её власть должна стать ещё жестче, её расчёт — ещё точнее. Если кто-то думает, что сможет обмануть Санторелли — он ошибается.

Она поставила бокал на подоконник. Его звонкий звук разрезал тишину, как выстрел.

— Она моя дочь, — сказала она вслух, но голос уже не дрожал. — И если кто-то думает, что сможет ей навредить, он заплатит цену, которую не сможет себе представить. И я не пожалею даже его родных.

Пламя ярости разгорелось в груди. И Валентина знала: кто бы ни стоял на пути, кто бы ни осмелился нарушить её мир — он почувствует силу её мести. Мести матери, которая потеряла дочь.

И где-то в глубине, там, где пересекались память о молодости и жестокая реальность настоящего, пробилась мысль: Джулия — умная, сильная, огненная. Она выживет. И вместе с матерью они станут непобедимой силой.

Особняк погрузился в тьму, но внутри Валентины горел огонь. Он был холодным, жгучим и беспощадным. И никто, никто не смог бы его потушить.

Кей не спешил.

Он смотрел прямо на Джулию, наслаждаясь шоком, который вызвало появление ножа в его руке и безжалостные слова.

Уязвленная гордость металась в сознании девушки раненым зверем. Все кричало – сопротивляйся. Борись. Ты не можешь сдаться.

И, словно в противовес – слова матери:

«Сначала попытайся выжить. Это самое основное. Не верь в ту чушь, что лучше смерть, чем гордость. Гордость может замолчать, когда это уместно… но если ты сохранишь ее даже втайне, враг будет повержен».

Установки Валентины Санторелли сейчас казались почти кощунством. Не в этой ситуации. Не с этим противником.

Но сил после ранения у нее т очно будет меньше, чем сейчас.

Джулия закрыла глаза, стараясь не думать о том, что нож скользит по ее шее, затем по плечу. Она ощутила натяжение лямки своего топа, когда его поддело лезвие. Вздрогнула, осознав, насколько острый этот нож – он рассек ткань без усилия.

Первая. Вторая.

- Не дергаться. Я думаю, при всем при этом ты хочешь жить, - обжег ее ушную раковину ледяной голос мужчины перед тем, как острие ткнулось в грудь, ощутимо уколов.

Резкий взмах ножом. Джулия затаила дыхание. Страх смерти действительно оказался куда сильнее уязвленной гордости.

Кей рывком сорвал с неё остатки ткани, не утруждая себя аккуратностью. Холодный металл ножа скользнул еще раз по ключицам, затем вдоль живота — и лифчик упал на пол, перерезанный одним движением.

Её тело дрожало не от холода, а от ужаса. Джулия стиснула зубы, чувствуя, как страх стягивает грудную клетку, как позыв вырваться и бежать бьётся в ребрах, как птица в клетке. Но клетки — больше нет. Есть он. Его взгляд. Руки. Воля.

Он коснулся ее пальцами, провел по щеке, по шее, остановившись на груди. Кей вел себя, как будто проверял покупку — без тепла, без вожделения. Хозяин. Владелец.

Грубые пальцы надавили, оставляя красные следы на коже. Осязание, лишённое желания — только контроль. Подчинение.

Слёзы побежали по ее щекам. Никто и никогда не смел так с ней обходиться ранее. Девушка глотала слезы, понимая, что это еще не падение. Кто-то другой на ее месте уже бы рыдала и билась в истерике, а с большей вероятностью, валялась бы в ногах у самого опасного мужчины Сицилии. Понимала, что держится почти достойно согласно ситуации, но щеки пылали от унижения так, что, казалось, испаряли слезы в ту же секунду.

Вопрос «За что», дрожащий внутри, молодая Санторелли сразу погасила. В ее мире не задают таких вопросов самим себе. Справедливость тоже не правит их миром за редкими исключениями.

Да и Кей Кастелло вряд ли бы ей ответил.

А руки похитителя между тем не знали жалости. Он изучал её, как вещь, купленную на торгах. Не медленно, не с осторожностью — с безразличной жесткостью. Руки скользили по её телу, как будто он искал слабые места. И находил.

Каждое прикосновение обжигало. Слишком грубо. Слишком резко.

Она не сжималась — уже не могла. Тело будто застыло между страхом и невозможностью сопротивляться. Она дрожала, зубы едва не стучали, но старалась не издать ни звука. Даже дыхание давалось с трудом — неровное, сбивчивое.

В горле стоял ком, слезы лились, и вдвойне унизительно было то, что Кастелло иногда собирал их пальцами.

Не выдержав, когда рука Кея скользнула ниже вдоль ее живота, Джулия всхлипнула.

Мужчина кивнул. Как палач, довольный, что верёвка затянулась.

— Вот и хорошо, — тихо сказал он. — Так и должно быть.

Слова били, как плеть. Она хотела отвернуться. Закрыться. Исчезнуть. Но он держал её крепко.

Теперь он был её стеной. И её клеткой.

Я не хочу, чтобы он видел мою слабость.

Я не его. Не вещь. Не кукла в его руках.

Но каждое прикосновение будто кричало об обратном. Он не спрашивал. Не сомневался. Не медлил.

Он знал, что может — и делал.

Как будто её границы никогда не существовали.

Как будто сопротивление — это просто забава для него. Временное неудобство.

Я не закричу. Не стану умолять. Даже если он сорвёт с меня кожу — не дам ему этого.

Она чувствовала, как горит кожа в тех местах, где он держал слишком крепко. Как будто под пальцами оставались следы — не синяки, нет — клеймо.

Тепло её тела больше не принадлежало ей. Ни боль, ни дрожь, ни даже страх — всё теперь подчинено его дыханию, его жестам, его решению.

Я, возможно, сама спровоцировала его, когда унизила при всех. Но я не выбирала — быть уничтоженной.

В зале, обвитом тёмным деревом и золотой патиной власти, за массивным столом собрались главы трёх кланов.

Воздух был густ от сигарного дыма, звона бокалов с бренди и тяжёлых взглядов, от которых обычный человек сломался бы за секунду. Но не Валентина Санторелли. Она сидела во главе стола, прямая, как сталь, с лицом, которое не выдавало ни страха, ни отчаяния — только ледяное спокойствие.

— Моя дочь, Джулия исчезла, — её голос был тихим, но каждая буква звенела как приговор. — Я хочу видеть её найденной. Любой ценой. Мы верой и правдой, соединенные клятвой, идем рука об руку со времен наших предков. Я заявляю право помощи.

Крестные отцы переглянулись. Каждый понимал: исчезновение наследницы Санторелли грозило всей системе хрупкого равновесия. Удары по наследникам были ударами по престижу и авторитету, а это означало войны.