— Что ж, Ждан, расти большой и сильный…

С трепетом приняла мать своё дитя из рук «ведьмы» и залилась слезами радости, увидев, что вполне здоровый младенец крепко спит. Ясиня дала ей с собой свёрток с травами, и объяснила, как заваривать их и сколь часто давать.

На прощание Меланья низко, в пояс поклонилась лесной ведьме и заторопилась обратно в деревню. С той поры молва о могущественной лесной колдунье быстро разлетелась по окрестным селеньям. У Ясини больше не было нужды в припасах. Баюн каждый день лакомился свежими сливками, творогом, да яйцами, что несли деревенские «ведьме» при любой телесной напасти. В небольшом курятнике, что сколотила девушка возле избушки, поселились три пёстрых несушки. А потом хозяйство пополнилось и важным, горластым петухом…

Чтобы хоть немного отвадить любопытных сельчан, Ясиня вкопала вокруг поляны столбы, на которые водрузила найденные в лесу звериные черепа. Внутри черепов пристроила она нехитрые глиняные плошки, которые набивала мхом и зажигала каждый вечер. Тех деревенских, что были попугливее, эта уловка отвадила, однако же к Ясине по-прежнему шли с любой серьёзной хворобой: поранился ли плугом или серпом неловкий крестьянин, занедужил ли ребятёнок, али занемог кто-то из стариков… В лесную избушку споро отправляли посланника и «старая ведьма Ягиня» всегда помогала. Деревенские не то чтобы любили странную старуху, но относились к ней со страхом и почтением. И мало-помалу все, включая княжну, привыкли к такому порядку вещей…

Так прошёл Червень и незаметно подошел к концу месяц Зарев. Урожай на полях был собран и уложен в высокие стога, а листва в лесу потихоньку меняла цвет с тёмной зелени на яркий багрянец. Сладких капель черники было больше не найти, зато ближайшее болото алело плотным покрывалом сочной клюквы.

В этот день Ясиня проснулась с дурным предчувствием. Сон свой княжна не помнила, однако знала, что тот был муторным и неспокойным, пророча скорое несчастье. И хотя день обещался быть погожим, к полудню мрачные, тяжёлые тучи заволокли небо, предвещая ненастье. Лесной воздух налилсягустым, почти осязаемым напряжением. Однако дождь так и не хлынул.

Выйдя на поляну перед избушкой, Ясиня прислушалась. Померещилось ли ей или до чутких ушей долетели отчаянные крики и грохот сражения? В сладкие ароматы леса прокралась горькая вонь пожарища. Учуяв её, Ясиня нахмурилась,

— Никак горит что-то! — обернулась она к Баюну, вальяжно развалившемуся на крылечке.

Кот лениво потянулся и зевнул.

— Горит что-то, ага… Не в деревне, далеко отсель. Слышу звон мечей и лошадиный крик… Не тревожься, Ясинюшка. Не бери в голову. То глупые витязи ведут смертный бой где-то за Приречьем.

— Бьются насмерть? Верно ли чуешь? — в неясном волнении нахмурилась Ясиня.

Физиономия кота приобрела слегка обиженное выражение,

— Разве ж я когда болтал пустое, точно брехливый пёс? Верно говорю, хозяйка, слышу большую сечу…

Словно ужаленная ощущением ужасной беды, девушка бросилась в дом и, стремительно набросив на плечи потёртый плат ведьмы, услышала, как кто-то зовёт её тонким голосом.

— Бабушка, Ягиня! — кричал тот самый мальчонка по имени Ясень, теперь уже хорошо знакомый княжне. — Бабушка, Ягиня!

— Чего вопишь, как оглашенный, — рявкнула на него девушка. — Не глухая я!

— Бабушка, Ясиня, так мамка послала меня за тобой! — едва ли тише затараторил малец. — Сказала, беги к лесной ведьме, зови в дом! Да пусть прихватит свои снадобья. Трое раненых у нас в избе.

— Откуда раненые? — нехорошо прищурилась «старуха».

— Так витязи то, с поля брани. Спозаранку сошлись два больших отряда, на холме, неподалёку от нашего Приречья. Грохот, крики, лязг мечей… Мы с ребятами с крыши сенника на сечу глазели. Людей на той сече полегло немерено… Но особо коней жалко! Ах, какие у воинов кони! Не то, что наши Беляй с Черняем… Чисто царские скакуны!

— Да ты про дело говори! — одёрнула его княжна.

— Агась! — почесал взлохмаченные вихры Ясень. — Так я ж сказал — мамка меня за тобой, Ягиня, послала. Как битва закончилась, наши деревенские пошли бранное поле обирать. Эмм… то бишь хотели подсобить раненым. Ну и прихватить нечейное добро. Мертвякам уже не надобно, а в хозяйстве всякое разное сгодится. Опять же, хороший булат или крепкие сапоги можно в Городище за хорошие деньги продать…

— Зачем меня звала твоя мать⁈ — растеряв остатки терпения, встряхнула его за плечи Ясиня.

— Так раненые гридни у нас в избе, — испуганно икнул мальчишка. — Нашенские их на поле брани подобрали. Ещё живых. По богатой одёже, те воины из знатных. Вот отец с мамкой и решили, мол коли в живых те гридни останутся — наградят за спасение. Да мыслю я — пустое то. Двое совсем плохи, к ночи помрут…

Ясиня крепко стиснула зубы, чтобы не закричать от досады. Сквозь зубы процедила,

— Твои родители рассудили мудро! Жди! — и бросилась в дом, собираться…

В простом, но основательном деревенском доме пахло суточными щами и свежеиспечённым хлебом. Эти привычные, такие уютные домашние запахи резко контрастировали с озабоченными, напряжёнными лицами обитателей дома. Едва взглянув на вошедшую в дверь «ведьму», Дарина — мать Ясеня, поманила её за собой, в самую дальнюю светлицу. Здесь, прямо на полу, на наскоро брошенных на доски одеялах, лежали раненые гридни. Их тяжёлое, хриплое дыхание время от времени прерывалось отрывистыми стонами.

Ясиня недовольно скривилась, окинув внимательным взглядом тела двоих, прикрытых по грудь холстиной, мужчин.

— Малец твой, Дарина, баял, что непростые, родовитые мужи здесь у вас… А вы их вона как, на пол, точно какую рухлядь… — хмуро заметила Ясиня, разматывая свою котомку.

— Так кровят раны у иродов, — скоро заооправдывалась Дарина. — Все постели мне изгваздают, в век не отстирать… Ты уж, Ягинюшка, расстарайся, подсоби, чем можешь! Выходи бедолаг. А уж мы в долгу не останемся…

— Воды принеси чистой, холодной, ключевой, и тряпиц свежих, — перебила её княжна. — Да поставь на огонь котелок с водой. Шевелись!

Присев на корточки возле раненых, она откинула холстину и, нахмурившись, потянула носом тяжёлый кровяной смрад.

— Давно лежат здесь?

— Да всего ничего, — торопливо ответила Дарина, пятясь к двери. — Только мужики их в избу внесли, как я малого за тобой сразу отправила. Время едва за полдень перевалило.

— Хорошо, — коротко кивнула «ведьма». — Неси воду… Эй, погоди-ка, — окликнула она хозяйку уже в дверях. — Сынок твой сказал про троих гридней. А здесь только двое…

Дарина неловко замерла в дверном проёме, теребя конец платка.

— Ась? А… так верно, трое… Только ж, мы третьего дружинника в сеннике положили. Ты, голубушка, о нём не думай. Парень тот совсем плох. Вот-вот помрёт. Попусту лишь возиться…

Поднявшись с корточек, Ясиня поправила съехавший совсем на нос «ведьмин» платок, и со вздохом распорядилась,

— Веди, показывай!

В большом, густо благоухающем травяным духом сеннике царили полумрак и прохлада. Дарина пошире распахнула широкую дверь, позволяя солнечным лучам осветить плотно скрученные тюки сена и мужчину, распростёртого посреди них.

Ясиня быстро шагнула внутрь и, наклонившись к раненому, без охоты взглянула на лицо дружинника. То было повернуто набок и прикрыто свалявшимися в беспорядке, некогда светлыми, а теперь покрытыми грязью и кровью волосами. Короткая светлая бородка над крепкой, загорелой шеей, заставила Ясиню вздрогнуть, но она тут же прогнала нелепый морок, кольнувший сердце. Разглядывая насквозь пропитанную кровью рубаху и запятнанные красным портки бездыханного воина, она задержала взгляд на голых ступнях и тихонько хмыкнула,

— Уж и сапоги в хозяйство прибрали?

— Так то ж не мы, бабушка. Кто-то из деревенских раньше успел. Да, впрочем, и сама посуди, к чему мертвяку сапоги в Нави?

Не желая дальше вести пустые разговоры, Ясиня махнула рукой, отправляя хозяйку за водой. Не медля, достала она из котомки короткий нож и принялась проворно разрезать рубаху на раненом. Шелковистая, некогда нарядная, дорогая ткань неохотно поддавалась острому лезвию. Пальцы княжны быстро окрасились алым, но она лишь крепче стиснула зубы, хмуро осматривая глубокие раны витязя: глубокий, наискось разрез шёл через всю широкую грудь, обильно кровоточа. Вторую рану, пульсирующую тёмной, густой кровью, Ясиня обнаружила на левом боку мужчины. Прижав обе ладони к этой ране, «ведьма» торопливо зашептала заговор останавливающий кровь.