Я подошла к окну, распахнула ставни. Ночь встретила меня прохладным дыханием, запахом цветущих слив и далекими огнями города.

Где-то там, среди этих огней, когда-то началась моя история. Там, в темных переулках, среди боли и страха. Но теперь... теперь я здесь. В этом доме. В этих покоях. В его жизни.

За моей спиной скрипнула дверь.

Я не обернулась. Не нужно. Я узнала бы его шаги из тысячи.

— Фэй... — его голос был тихим, чуть хрипловатым от выпитого вина.

Я медленно повернулась. Он стоял на пороге, все еще в свадебном наряде, но уже без официальной строгости в позе. Его волосы были слегка растрепаны, а глаза блестели ярче, чем фонари за окном.

— Ты ждала

Я улыбнулась и протянула руку. Слова были лишними. Всё, что нужно было сказать, мы уже сказали сегодня — в трех поклонах, в переплетенных руках, в молчаливых взглядах.

Он переступил порог. Дверь закрылась.

А за окном падал лепесток сливы — первый в нашей совместной жизни.

Комната тонула в мягком свете масляных ламп, их пламя дрожало в такт моему учащённому дыханию. Я сидела на краю кровати, пальцы бессознательно сжимая складки шёлкового покрывала — слишком гладкого, слишком нового, как и всё в этой комнате. Как и то, что должно было случиться.

Он подходил медленно.

Его шаги были тихими, но я слышала каждый — тяжёлый сапог, лёгкий скрип половицы, снова шаг. Будто он давал мне время передумать. Будто знал, что где-то в глубине души я всё ещё боялась.

— Фэй... — моё имя на его губах звучало как вопрос и утверждение одновременно.

Я подняла глаза. Он стоял передо мной, уже без верхнего ханьфу, только в простой белой рубахе, расстёгнутой у горла. Его кожа в свете ламп казалась тёплой, золотистой, а глаза... Боги, его глаза смотрели на меня так, будто я была чем-то хрупким и бесконечно ценным.

Мои пальцы дрожали, когда он опустился передо мной на колени.

— Ты боишься? — спросил он тихо.

Я хотела сказать "нет". Хотела быть храброй. Но вместо этого кивнула, чувствуя, как предательская влага застилает глаза.

— Я не... не знаю, как...

Он рассмеялся — не насмешливо, а мягко, как будто я сказала что-то трогательно наивное.

— И я не знаю, — признался он, его пальцы осторожно коснулись моей щеки. — Но мы ведь можем научиться вместе?

Его прикосновение было тёплым. Твёрдым. Но не требовательным. Как будто он говорил: "Ты можешь остановить меня в любой момент".

Я сделала глубокий вдох.

За окном пел сверчок. Где-то вдали падала слива. А в этой комнате было только его дыхание, моё сердцебиение и тихий шёпот шёлка, когда он притянул меня ближе.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, и его губы коснулись моей шеи — легко, как падение лепестка.

И я поверила. Потому что это был он. Мой Чэнь. Муж.

Его пальцы скользнули к первой шпильке, и я замерла. Металл был прохладным под его касанием, но кожа горела там, где он едва задевал меня — будто случайно, будто невзначай. Каждое движение было медленным, нарочито неторопливым, словно он растягивал этот момент, наслаждаясь каждой секундой

— Ты вся дрожишь... — его голос был низким, чуть хрипловатым от сдерживаемого желания.

Я не ответила. Не могла. В горле стоял ком, а по спине бежали мурашки — то ли от его прикосновений, то ли от предвкушения. Шпилька с лёгким звоном упала на лаковый столик.

Он взял следующую.

Его пальцы — обычно такие грубые, привыкшие сжимать рукоять меча — сейчас двигались с невероятной нежностью. Они скользили по моим волосам, высвобождая прядь за прядью, иногда намеренно задевая шею, мочку уха, линию ключицы...

— Чэнь... — я прошептала его имя, и оно прозвучало как мольба.

Он рассмеялся тихо, губами коснувшись того места за ухом, где пульс бился особенно часто.

— Терпение, жена. Всё в своё время.

Ещё одна шпилька упала. Потом ещё. Каждое движение сопровождалось лёгким покалыванием кожи, будто он намеренно растягивал этот момент, заставляя меня чувствовать каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд.

Когда последняя шпилька была извлечена, волосы рассыпались по плечам тяжёлой волной.

Он провёл пальцами по ним, от макушки до кончиков, и в его глазах отразилось что-то тёплое, почти благоговейное.

— Вот и всё, — прошептал он, и его губы коснулись моей шеи. — Теперь ты совсем моя.

И в этот момент я поняла — он прав. Это было не просто освобождение от украшений. Это был обряд. Последний шаг к тому, чтобы стать его женой не только по имени, но и по праву.

Его пальцы скользнули к шелковому поясу, и я затаила дыхание. Каждое движение было нарочито медленным, словно он разгадывал сложный узел, а не просто освобождал ткань. Кончики его пальцев едва касались моей талии — легкие, обжигающие прикосновения сквозь тонкий слой парчи.

— Чэнь... — мой голос сорвался в стон, когда узел наконец поддался, и пояс ослаб.

Он усмехнулся, чувствуя, как я дрожу под его руками. Его дыхание стало чуть тяжелее, горячее, но движения оставались неторопливыми — будто хотел запомнить каждый мой вздох, каждый трепет ресниц.

— Ты вся горишь, — снова шепчет он, и его губы коснулись моего плеча, пока пальцы все еще играли с развязанными концами пояса.

Я не могла ответить. Внутри все сжалось от жара, от его медлительности, от этого невыносимого ожидания. Мышцы живота напряглись, когда он наконец потянул пояс, и ткань ханьфу расступилась, открывая кожу.

— П-пожалуйста... — я сама не узнала свой голос — хриплый, прерывистый, полный мольбы.

Он замер на мгновение, его глаза — темные, почти черные от желания — впились в мое лицо. Потом медленно, так медленно, провел ладонью под тканью, вдоль обнаженного бока.

— Ты уверена? — его голос звучал хрипло, но в нем все еще была эта чертова осторожность.

Я схватила его руку и прижала к своему пылающему животу — ответ был ясен без слов. Его пальцы дрогнули, и наконец, наконец, он перестал сдерживаться.

Его губы скользили по моей коже, как горячий шёлк — от виска до ключицы, оставляя за собой след дрожи. Каждое прикосновение было одновременно нежным и ненасытным, словно он хотел запомнить вкус каждого участка плоти. Я вцепилась пальцами в простыни, шелк холодный под ладонями, пока всё остальное горело.

— Чэнь... — моё дыхание сорвалось в шёпот, когда его зубы слегка сжали мочку уха.

Он рассмеялся — низко, глубоко, прямо в шею — и его руки продолжали своё путешествие: одна скользила вдоль бока, обжигая даже через тонкую ткань ханьфу, другая распутывала мой пояс с мучительной медлительностью.

Я закусила губу, чувствуя, как стон поднимается в горле.

За тонкими стенами слышались шаги служанок, доносился приглушённый смех гостей, ещё не разошедшихся после пира. Мы не должны были быть услышаны. Не должны... Но как тут молчать, когда его пальцы...

—Не сдерживайся, — он прошептал, касаясь губами уголка моего рта. — Пусть все знают, как я люблю свою жену.

Но я всё равно прикусила губу, когда его ладонь наконец коснулась обнажённого бедра. Простыни стали скомканными под моими бёдрами, ноги непроизвольно согнулись, а в груди стучало что-то горячее и беспокойное.

Он заметил. Конечно, заметил.

Его улыбка стала хищной в полумраке, когда он намеренно замедлил движения, заставив меня выгнуться в немом вопросе. Всё тело напряглось, как тетива лука, готовая сорваться.

— Муж... — это было уже не имя, а мольба.

И только тогда, только услышав это слово, он сжал пальцы на моей талии и наконец прекратил эту сладкую пытку.

Его пальцы скользнули ниже, и мир сузился до этого единственного места - где его прикосновение вызвало внезапную волну жара, прокатившуюся по всему телу. Я резко вдохнула, ногти впились в его плечи, но было уже поздно - низкий, сдавленный стон вырвался из горла, нарушив ночную тишину.

Комната вдруг показалась слишком душной - жар от лампы, жар от наших тел, жар, пульсирующий там, где его рука... Я зажмурилась, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а живот сжимается от нового, странного напряжения.