— Тут дело такое… — Она не глядела на Краду, уставилась куда-то за острую крышу ягушки. — Харя пропала.

— Какая Харя⁈ — Крада ожидала чего угодно, но только не этого.

— Та самая, что на Есее твоей сидела.

— Какая же она моя? — пробормотала Крада, всё ещё не понимая, что у них за разговор происходит. Только сердце-то сжалось: нехорошо это, ох нехорошо!

— Говорила тебе, вырезать её не получится, она в девочку уже вросла. Я её и… выманила. На себя вела.

— Зачем?

— Потому как я — баба сильная, прожжённая, мне все эти страдания, тоска и обида побоку проходят. Ну, пришлось постараться, из души кое-что потащить, там в глубине, конечно, много чего клубится, временем придавленное. Харя-то наживку проглотила, у меня всяко для неё вкуснятины больше, чем у девочки, по матери скучающей. Моя тоска ядрёная, солью и потом пропитана, сверху жгучими пряностями присыпана. Она и перетекла. Я Есее противоядие по губам размазала, девочка глаза открыла, улыбается, народ вокруг рыдает от счастья. А я Харю на своём горбу в ягушку перетащила, да тоску и свернула. Она, как слизень по камню, с меня и соскользнула. Я её до поры до времени в бане заперла. Думала, позже соображу, как употребить. А тут Ярка твоя приблудилась, опасно было выпускать нечисть.

— И? — Крада никак не могла понять, чего Рита вызвала ее на этот разговор вдалеке от ушей Ярки и Варьки.

— Исчезла она несколько дней назад.

— Убегла?

— Да как? Она сама передвигаться не может, только когда в человека вопьётся.

— Значит…

— Я детям строго-настрого сказала к бане не подходить. Если кто-то из них заглянул…

— Варька? — охнула Крада.

Рита кивнула:

— Сходится. Корыто, что у бани стояло, он перевернул, потом — лихорадка с ним случилась, и наутро я Харю на месте не обнаружила.

— И что теперь? Что это вообще за Харя такая?

— Я про разные слышала, — Рита закурила новую скрутку, и её лицо в вспыхнувшем на миг пламени стало резким, как у старой хищной птицы. — Хари Алконоста, что орут и злятся, защищая хозяина от всего света. Хари Суки — те прут чёрной неблагодарностью, кусают руку кормилицу. А Хари Отетя просто лежат камнем на душе, давят, чтобы не шевелилась, не хотела, не мучилась. Хари — они как маски. Надел человек и будто защищён. Только маска та к лицу прирастает, а под ней своё, настоящее, потихоньку сходит на нет. Высыхает.

Она выдохнула дым, наблюдая, как он тает в холодном воздухе.

— Какую я от Есеи отлепила, точно не знаю, похоже, что Ленивца. Если ещё каких, неизвестных, по свету не разбрелось.

— И это прицепилось к Варьке? Вот шиш поганый, только что от одной нечисти избавили, ну почему такая несправедливость…

— Именно поэтому, — Рита швырнула окурок в начинавший оплывать сугроб. — У него рана незажившая ещё, он для нелюдей как вскрытый улей для медведей.

— Так что теперь-то? — наконец спросила Крада, и её голос прозвучал хрипло. — Ждать, пока она нажрётся и отвалится? Но этому не бывать, так? Ты говорила, что прирастает эта Харя к лицу всё сильнее.

— На меня обратно сманить не получится, — кивнула Рита. — Она раскусила, второй раз не прокатит.

— На меня, может?

Рита глянула на нее со смесью злобы и тревоги:

— Ну богатырша мне нашлась! Всех одним махом побивахом.

— А что, по-твоему, делать⁈ Сидеть и смотреть?

Ведьма поднялась, шагнула к ней вплотную:

— Я про то, что не нужно лезть куда ни попадя, не зная броду, — её шёпот был резким. — Остынь. Харю нельзя перехитрить, как тупого упыря, невозможно ударить, не получится испугать! Она питается тем, что человек сам даёт. Да несчастный ещё и благодарит, так как думает, что она его защищает. Тут с умом подходить нужно.

Крада стиснула зубы и отвернулась, чтобы Рита не видела, как дрогнули губы. В голове привычно вспыхнуло горячее — пойти, вырвать, сломать, спасти любой ценой. Но она уже знала плату таким порывам.

— С умом… — повторила она тише. — Ладно. Думаем.

Рита кивнула, будто именно этого и ждала.

— Пойми главное: Харя — не хворь. Её не «лечат», а разоблачают, — ведьма прищурилась. — Пока она полезная — не отцепится. Надо, чтобы мальчишка сам её возненавидел.

— А если он не сможет? — резко спросила Крада. — Если ему… хорошо?

Рита помолчала. Где-то в лесу с треском обломилась ветка, и звук показался слишком громким.

— Тогда будет лениться всё больше, — сказала она наконец. — А когда есть устанет, придется в рот бульон заливать, чтобы с голода не скончался.

Краду передёрнуло.

— Нет, — выдохнула она. — Не дам.

— Потому и говорю: с умом, — Рита бросила на неё быстрый взгляд. — Харя Отетя боится выбора, когда необходимо что-то решать.

— То есть, — медленно сказала Крада. — Варьку нужно перед лицом опасности не защитить, а… оставить без защиты? Он же ребёнок…

— Кого это когда останавливало? — отрезала ведьма. — Тем более Харю… Но она даже перед лицом опасности попробует договориться.

— Харя? Договориться? — Крада хмыкнула, но внутри неприятно кольнуло.

— Они все такие. Маски ведь. А маска всегда знает, кому и что пообещать.

В этот момент дверь ягушки скрипнула. Обе вздрогнули. На пороге стоял Варька. Босой, в одной рубахе, слишком тонкой для сырого воздуха.

— Ярка злится, — произнёс он ровно. — Велела сказать, вы слишком долго.

Крада проводила его взглядом, и сердце у неё ухнуло куда-то вниз.

— Он и в самом деле на себя совсем не похож.

— Видела? — шепнула Рита. — Кажется, она уже хорошо сидит.

Крада медленно кивнула.

— Значит, пусть маска сама захочет слезть.

Рита посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом и впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему — хищно и одобрительно.

— Вот теперь ты говоришь как надо. Только без меня не вздумай нелюдь гонять!

Утром земля хрустела под ногами ледяной коркой, к полудню превращалась в липкое месиво, а к вечеру снова затягивалась хрупким синим настом. Лес стонал, сбрасывая с ветвей тяжелые шапки снега, и каждый такой обвал эхом отдавался в просыпающейся тишине.

В ягушке шла своя, суетливая жизнь, в ожидании приближающейся распутицы.

Рита, упрямая и сосредоточенная, как старый дятел, пыталась сохранить свой порядок, который придерживалась годами, когда в ягушке не толпился этот шумный народ, требующий заботы. Она выходила на охоту за мелкой нечистью, которая постепенно выползала погреться на еще нежаркое солнце. Малявки-нелюди, разомлевшие под долгожданными лучами, теряли бдительность — самое время ведьме наловить побольше уродцев для своих опытов. Возвращалась угрюмая, закрывалась в тайной подпольной комнате, не пускала туда даже Ярку, которую уже было начинала зимой учить своему мастерству.

Потом выходила и целыми днями что-то чинила, скребла, перекладывала. То ладила рассохшуюся дверь в сенях, то перебирала запасы в подполье, вынося на свет пучки трав, от которых пахло прошлым летом — мятой, зверобоем, горькой полынью.

Ярка металась между двумя состояниями: лихорадочной деятельностью и тоской. То она, сжав губы, драила до скрипа уже и так чистый пол, то вдруг бросала всё, утыкалась носом в запотевшее стекло и смотрела в лес, где, как ей чудилось, бродил её Ярынюшка. Ну, или ещё кто, достойный Яркиного обожания. Девка явно переспевала. Её энергия, не находя выхода, копилась и грозила вот-вот выплеснуться на кого-нибудь — обычно на Варьку.

— И чего ты уставилась на него, как сова на пень? — шипела она, заметив, что Крада опять неотрывно наблюдает за мальчишкой. — Давай ему тумаков надаём, совсем, бестолочь, обленился. У нас в деревне таких леженей оглоблей лечили.

Но Крада видела не лень, а глубокую воду, в которой тонул знакомый озорной огонёк.

Варька изменился. Он не болел, не капризничал, не скучал, а просто… был. Его день протекал с размеренностью речного течения.