Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Потом его глаза дрогнули, и он резко отвёл взгляд в сторону, к темноте за окном, сжав чарку так, что костяшки пальцев побелели.

Рита, поняв намёк, согласно кивнула и забрала у него чарку.

— На первый раз хватит. А то правдой всей насквозь прошьёт — зашивать потом будет некому.

Напряжение спало. Ярынь откинулся на спинку лавки, выглядя потрёпанным, будто только что вышел из короткой, но интенсивной схватки. А Варька, красный как рак, уже рисовал пальцем на столе, как будет вырезать тот самый черенок, ворча себе под нос: «Ну и боярин… ну и настойка… насквозь видит, понимаешь…»

Ярынь повернулся к Ярке, которая стояла бледная, прижав руки к груди.

— И мне нужно с тобой поговорить. Начистоту. Без всяких трав.

О чём столковались Ярка с Ярынем, никто так и не узнал, ягушка словно глухой покров набросила на их уединение. Варька, конечно, пытался подслушать открыто, пока свёрнутым полотенцем по шее от Риты не получил, а Крада, навострив уши, делала вид, что её это совсем не касается, да всё одно — ничего не услышала, ни единого словечка или вздоха.

Только вышла утром их проводить Ярка с лицом красноречиво непроницаемым, Краду крепко обняла, а на Ярыня даже не посмотрела.

— Весточку, если сможешь, сразу пришли, — наказывала Рита, устраивая за плечами Крады котомку с походной едой. Ведьма собрала всё, что не скоро портится, сунула поверх пару своих таинственных бутыльков, шепнула:

— Синее, это если боль какая случится, прозрачная — Волегу по капле в день, чтобы человеческое нутро до конца не растворилось.

— Да какая боль-то? — Крада рассеянно затянула ремешок потуже.

Кречет, сидевший у неё на плече, слегка повернул голову, будто прислушиваясь. Его золотистые глаза были полны каких-то заоблачных событий, из тех высот, куда людям никогда и не попасть.

— Разве же угадаешь? — вздохнула Рита. — Голова там, скажем, от шума. Или живот прихватит…

— Ух ты, — Варька сновал между уходящими и остающимися, создавая неуклюжую суету, которая, как ни странно, снимала тяжесть прощания. — А у меня живот…

После вчерашнего вечера он явно хотел отхлебнуть из Ритиных пузырьков.

— Варька, не про тебя это! — отмахнулась от него ведьма. — Грелку приложи, если живот…

Ягушка, окутанная утренним паром от дыхания и потухшей печи, казалась сейчас особенно тёплой и уютной. Пахло дымом, сушёными травами и хлебом. Краде вдруг до боли захотелось остаться. Забиться в угол, слушать, как Варька ёрзает на лавке, а Рита ворчит у стола, шептаться с Яркой о чём-то простом, о девичьем… Но на её плече сидел кречет. Его когти, пусть и не сжимали сильно, напоминали о долге.

— Пошли, — тронул её тёмный боярин. Ярынь казался безмятежным, как всегда, только чуть более бледный. А может, просто мерещилось после того, как Крада видела его за столом порозовевшим.

Варька, прислонившись к косяку, вдруг резко затих, смотрел на них большими, немного испуганными глазами.

— Не болей, сорванец, — сказала ему Крада неожиданно мягко.

— Да я… — начал Варька и замолчал.

— Следи за ним, Рита, — попросила девушка, обращаясь к ведьме.

— Уж постараюсь, — та вздохнула. — Да только кто за кем больше смотрит — ещё вопрос. Ну, ступайте, пусть путь ваш будет лёгким.

— Я вернусь за вами, — который раз пообещала Крада «детинцу». — А тебе, — она кивнула непривычно молчаливой Ярке, — мы на Заставе жениха найдём.

Не удержалась, бросила косой взгляд на Ярыня.

— Чего боярин тебе сдался? Обязательно, что ли? У нас знаешь какие ратаи! Такой от любой беды убережёт, никому в обиду не даст. И ратаев на Заставе в три раза больше, чем девок непристроенных. Каждый третий — жених.

Ярынь никак не отреагировал, а Ярка вдруг ожила:

— И правда так много?

— А то! — Крада подмигнула. — Есть из кого выбирать.

— Ты только не забудь про нас, — ревниво вмешался Варька. — Мне мамка строго настрого наказала тебя держаться.

— Глазом моргнуть не успеешь…

Краду оборвал Ярынь:

— Долгие проводы, лишние слёзы. Сколько болтать ещё можно?

Девушка обняла Риту, затем потрепала Варьку по лохматой макушке. Последним она встретилась взглядом с Яркой. В глазах подруги стояло что-то непривычно сложное — и грусть, и решимость, и тот самый вопрос, который так и не был задан вслух. Ничего не сказав, Ярка крепко сжала её руку.

Ярынь шагал быстро, не оглядываясь, Крада еле догнала тёмного боярина уже на краю поляны, пробуравленной тяжёлыми полосами от его вчерашнего приземления.

— Эй, — сказала она ему со злостью. — Я про жениха для Ярки не шутила.

— И что? — удивился Ярынь. — Мы летим или продолжаем глупую болтовню? Не задерживай, время — деньги.

— Летим, — вздохнула Крада, которая так и не смогла прошибить эту бесчувственную чурку. Жаль, Смраг не всегда являлся в образе Лыня, приходилось общаться с тем, что имелось.

Она привычно закрыла глаза, когда воздух вокруг загустел и потемнел, будто из земли выступила тень. Раздался сдавленный хруст ломающихся связей — не костей, а самого порядка вещей, когда одна форма насильно вытесняет другую. Волег на её плече крепче вцепился когтями.

Крада пыталась отогнать от себя видения, но не могла не представлять, как тёмный кафтан втянулся в кожу, став чешуёй, как вытягивались позвонки, образуя тройную гриву. Она почувствовала, как земля содрогнулась под тяжестью обретённой массы, и услышала шипящее дыхание трёх глоток.

Когда она открыла глаза, перед ней уже стояло существо, от которого веяло древним холодом и силой, выворачивающей душу наизнанку.

Она подошла к телу змея и вскарабкалась на привычное место у основания шеи. Кречет взлетел и опустился перед ней, вцепившись в чешую.

Кожаные перепонки крыльев расправились с тихим шорохом. Земля под ними качнулась, гигантская тень отделилась от неё и, словно отчалив от неведомого берега, поплыла по невидимой реке. Поляна, ягушка, тонкая струйка дыма — всё это стало маленьким, незначительным, а потом и вовсе исчезло в зелёно-белой ряби леса.

Они летели невысоко, почти касаясь верхушек сосен. Холодный воздух бил в лицо, заставляя слезиться глаза, но Крада, привыкнув, смотрела вперёд, туда, где серое небо сливалось с горизонтом.

Сколько часов прошло, сложно сказать. Под ними то плыл лес, как застывшее зелёно-белое море, прорезанное тёмными трещинами оврагов и серебряными нитками оттаивающих ручьёв, то расстилалась бескрайняя равнина, испещрённая рваными пятнышками селитьб. Было что-то гипнотическое в этом однообразном, бесшумном скольжении над миром. Мысли сами собой замедлялись, уходили вглубь, растворялись в гуле ветра и мерном, мощном взмахе кожистых крыльев под ней. Крада сначала всё больше думала о том, что осталось позади: Варьке на пороге ягушки, о Ритиных бутыльках, тёплых от печки, о молчаливом пожатии руки Ярки.

Потом мысли неминуемо свернули на будущее, невнятно расплывающееся перед глазами. Нетеча, Гусь-камень, завет которого она должна каким-то образом преодолеть. Возможно, стоило это решить заранее, но Крада рассудила, как всегда: ввяжемся в драку, а там разберёмся. Она подозревала: чем больше размышляешь о чём-то, тем меньше это что-то делаешь.

Кречет у её колен сидел неподвижно, лишь изредка поворачивая голову, чтобы золотистым глазом проверить, не отстал ли от них мир. Крада машинально гладила его по спине, чувствуя под пальцами лёгкую дрожь — не от страха, а от напряжения полёта, от встречного потока, бьющего в грудь.

И вот, когда она уже совсем потеряла счёт времени, край горизонта сдвинулся.

Сначала Крада решила, что это игра света — серые весенние облака слились с дальним лесом в одну сплошную безликую массу. Но нет. Тёмная полоса на стыке неба и земли приподнялась. Медленно, неумолимо, открывая неведомую бездну. Она росла, набирала объём, отделялась от леса и становилась… чем-то. Чем-то чудовищно огромным, чьи очертания ещё не поддавались пониманию, но уже перекрывали добрую четверть небосвода.