Ведьма подошла к ней и неожиданно мягко, по-матерински, положила руку ей на плечо. Крада вздрогнула от прикосновения.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — сказала Рита, и в её обычно резком голосе прозвучали редкие, утешающие ноты. — Вытащим, как Варьку вытащили. Только выясни сперва, чем её, бедолагу, пока кормить.

— По дороге она несколько дней ничего не брала, хотя я предлагала. — Растерянно сказала Крада, припоминая. — Ни хлеб не брала, ни ягоды. Мора… играла. Ей нравилось, когда что-то происходит. Страшное, или смешное, или непонятное. Она как будто этим… питалась, не едой, а сутью события. Когда всё вокруг двигалось, кипело, насыщалась водоворотом жизни или смерти. Кажется, она мудросплетённые оттенки не очень различала.

— Ну так устрой ей представление! — развела руками Ярка. — Спой, спляши, страшилку расскажи!

— Так теперь её не развлечёшь, — мрачно заметила Рита. — Событие для неё сейчас — это поднять веко.

Она пристально посмотрела на Краду, будто что-то взвешивая. Потом резко развернулась к ягушке, и полы её поношенного сарафана, прокатились по талому снегу.

— Иди за мной. У меня есть кое-что в подполье. Не для чужих глаз, но раз уж твоя подружка стала частью хозяйства…

Ярка тут же встрепенулась.

— Я тоже! Я ведь ученица, вроде как! Мне можно!

Рита обернулась, и её взгляд был таким острым, что Ярка отшатнулась.

— Можно. Но если слово кому скажешь… Знаешь, что будет?

— Поняла, поняла! — закивала та, состроив наивно-серьёзную мину.

Ведьма отодвинула потайную дверцу в углу внезапно выращенной ягушкой незнакомой горницы — не просто половицу, а тяжеленный щит из почерневшего дуба, замаскированный под неровности пола. Под ним зияла чернота и тянуло таким холодком, что аж зубы свело. Лестница, больше похожая на приставную, уходила вниз, в звонкую, густую тишину.

— И сколько же у тебя этих подземных кладовых? — выдохнула Крада, но Рита сделала вид, что не услышала вопроса.

— Осторожно, скользко, — бросила она, исчезая в темноте первой.

Крада и Ярка, переглянувшись, стали спускаться. Ступени под ногами действительно были ледяными и немного липкими, будто покрытыми инеем изнутри. Внизу оказалось не подполье, а погребок. Небольшой, выдолбленный в глине, но с потолком и стенами, укрепленными почерневшими от времени и чего-то ещё балками. И он был полон.

Свет от кованого фонаря, который зажгла Рита, выхватывал из мрака немыслимые вещи. Не банки с корешками или жуткими частями упырёнышей. На грубо сколоченных полках стояли сосуды: стеклянные шары, внутри которых бились и клубились молочно-белые туманы, будто пойманные бури. Медные чаши, наполненные жидкостью чернее ночи — она не отражала свет, а поглощала его, и на поверхности колыхались маслянистые разводы. Но больше всего было камней. Плоских, гладких, разных оттенков — от сизого до кроваво-ржавого. И почти в каждом, будто вмурованная в саму породу, застыла тень. Иногда похожая на искажённое лицо, иногда на коготь, кое-где — просто на клубок отчаяния, у которого нет формы.

— Мокошь всетворящая, матерь мира… — выдохнула Ярка, замирая на последней ступеньке. — Это… это всё…

— Не трогай, — предупредила Рита. — Здесь не все вещи спят.

Крада подошла к ближайшей полке. Её тянуло к одному из синеватых камней. Внутри, в самой его глубине, пульсировал слабый, холодный свет. И от него веяло… знакомым. Не памятью, а ощущением. Так же сжимало живот от бессилия, так же темнело в глазах, когда в Бухтелках из полыньи тянуло бледным, синим, нечеловеческим. Только этот ужас был старше, мудрее, как будто его выдохло само болото, а не один утонувший ребёнок.

— Что это? — прошептала она, не в силах отвести взгляд.

— Мои главные запасы, — коротко сказала Рита, подходя. Её голос в этом каменном мешке звучал глухо, будто из другого мира. — Когда я нечисть разделяю, иногда получается от тела эхо отстроить. Ну такое… То, чем она жила на самом деле. Страх, ненависть, наслаждение. Это в некоторых мирах эмоциями называется. Вот я их и собираю, когда выделить удаётся. Пригождается…

Она провела пальцем по тому самому синему камню. Тень внутри дрогнула, словно потревоженная, и по коже Крады побежали мурашки.

— Для оберегов, — продолжила Рита, — чтоб чужие обходили стороной. Для зелий, сон навеять или память стереть. И для тёмных дел, про которые лучше не спрашивать.

Она отошла к дальней стене, где на узкой полке стояли не камни, а небольшие свинцовые коробочки, похожие на гробики для лялек. Открыла одну со скрипом. Внутри, на чёрном, бархатистом ложе, лежал осколок минерала. Он был прозрачным, как первый лёд на луже, и таким же хрупким на вид. Но внутри него бушевало целое крошечное ненастье — клубился и переливался туман, и если вглядеться, в его вихре угадывались обрывки чего-то жутко знакомого: шёпот, ползущий по спине, и ощущение того, что за тобой следят из самой густой чащи.

— Это эхо наваждения Лешего, — пояснила Рита, видя немой вопрос в глазах Крады. — Из нашей чащи, за Мёртвой речкой. Лет десять назад водил путников по кругу, пока они с голоду не падали или с ума не сходили от безнадёжности. Очень сильное эхо, в нём много всего.

Ярка, робко подкравшаяся, скривилась.

— И вы хотите этим… моровку кормить? Да она же с катушек съедет окончательно!

— Не кормить, — поправила Рита, и в её голосе впервые прозвучала не грубость, а терпеливое, почти учительское объяснение. — Предложить. Это как… концентрированный бульон из той же среды, где она родилась. Чистая энергия состояния, которое её питало. Игра, морок, наваждение, азарт — её родная стихия.

Крада взяла коробочку. Камень был ледяным на ощупь, но внутри него что-то пульсировало — слабым, неживым, но настойчивым светом. Она почувствовала, как по пальцам бегут крошечные, игольчатые разряды — не боль, а предупреждение.

— Как это дать? — её голос прозвучал хрипло.

— Просто положи у входа, — сказала Рита, закрывая коробочку и вручая её Краде. — Не лезь к ней, предоставь выбор: взять или не взять. Это и будет событие. Маленькое, но в её состоянии — целое приключение.

Они вернулись к погребу. Крада опустилась на колени у люка. Холод от земли и тяжёлых брёвен сразу просочился сквозь шубейку. Она открыла коробочку, вынула тот самый синий камень. В сумерках он замерцал собственным, тусклым, болотным светом. Она аккуратно просунула его в щель между крышкой и срубом — туда, где было темно и пахло спёртым холодом, — и отпустила.

Камень упал беззвучно, будто в воду.

— Вот, — прошептала Крада, прильнув лицом к щели. — Это твоё. Если захочешь.

Ничего не произошло. Сначала.

Но через несколько минут из темноты донесётся слабый, шуршащий звук. Не ползанья. Скорее… принюхивания. Потом — тихий скрежет, будто кто-то провёл когтем по льду.

И наконец раздался голос. Едва различимый, полный той же усталости, но уже не пустой.

— … Мо-ё-ё?.. — проскрипело из темноты.

— Твоё, — сипло подтвердила Крада. — Бери.

Послышался звук, от которого у Ярки дёрнулось плечо, — тихий, сочный хруст, будто кто-то раскусывает крупную градину. Потом — довольное, глубокое урчание, похожее на ворчание спящего медведя.

Рита, стоявшая поодаль, медленно выдохнула струйку пара в холодный воздух.

— Работает, — без эмоций констатировала ведьма, но в уголках её глаз дрогнули морщинки. — Значит, цепляется за жизнь. Теперь будет чем кормить, пока не придумаем, как этого Отетя от неё отодрать и навсегда изничтожить.

Весна ворвалась, как пьяный в чужую избу. Хляби небесные разомкнулись, обнажив солнце — не робкое уже, а яркое настолько, что за пару дней превратило мир в огромную, дымящуюся паром лужу. Вода стояла в сенях по щиколотку, а с крыши ягушки низвергался непрерывный грохочущий поток, смывавший последний снег и обнажавший чёрную, жадную землю. Всё текло, капало, бурлило. Пруд за баней вышел из берегов, затопив старую сеть Риты и превратившись в мутное, неспокойное озерцо. Только кое-где, в самых тенистых омутах, ещё дымились грязные островки льда, словно раздумывающие: уже растаять или ещё погодить.