Она шагнула вперёд, в сторону, где, как ей помнилось, должна была петлять дорога. Мора, не спрашивая больше ни о чём, засеменила следом, её босые синие ступни почти не оставляли отпечатков на снегу.

— Крылатое где-то было совсем рядом, — сказала Крада. — Не думаю, что там хоть головёшки от деревни остались, но ты, может, сбегаешь, посмотришь?

Моровка кивнула, крутанулась снежным вихрем и исчезла.

Дрожь наконец начала отпускать, оставив после себя тяжёлую, свинцовую усталость. Крада сняла варежку и провела рукой по лицу. Кожа была ледяной и влажной — то ли от пота, то ли от испарины ужаса, который она не позволила себе прочувствовать в пылу схватки.

«Сквожники». Пустые духи. Жрут всё, что движется слишком быстро.

Слишком быстро.

Это задевало её за живое. Всё её путешествие — это движение на пределе. Бегство, погоня, попытка успеть. Спасти Варьку, договориться с богом, добраться до Риты, а теперь — до князя. Всё в бешеной спешке. И вот он, результат: подарок могущественного существа превращён в труху за несколько взмахов тех, кого привлекает сама скорость.

Крада с досадой подумала о том, как расстроится Ярка, когда узнает о судьбе волшебной тройки. Весной бы эта роскошь всё равно бы растаяла, но они могли бы еще весело провести время, летая по окрестностям.

— Хорошо хоть сундуки с богатством оставила, — вслух сказала неизвестно кому Крада.

— Хорошо, — отозвалось неизвестно что, которое после того, как Крада, подпрыгнув, выругалась, оказалось вернувшейся моровкой.

— Ну? — Крада еле сдержалась, чтобы не дать снежной деве подзатыльник. — Исчезло Крылатое?

Надежда, что Упырий князь остался среди разрушенной опустевшей деревни, терпеливо поджидая Краду, была слабая. Хоть бы следы найти, направление.

— Не-а, — сказала Мора. — Стоит себе, как пряничек.

— Чего?

— А ты сама посмотри, — предложила моровка. — Только осторожно.

— Да какого там шиша?

— Явно не того. А какого — сама увидишь.

Крада не сразу поняла, что уже пришла. Дорога (если это можно было назвать дорогой) кончилась внезапно — густой, вечный сумрак леса разорвался вширь, открыв пространство. Словно кто-то взял и обрезал ножницами ледяную нить тропы. Исчез скрип снега, а с ним и кусачий холод, щипавший щёки. Крада остановилась, и её собственное дыхание показалось ей грубым, неприличным в этой новой, беззвучной пустоте, вздох застрял в горле, сиплый и одинокий. Она обернулась и увидела, что тропа, где только что маячила бледная тень моровки, пуста. Спутница исчезла, будто растворилась на границе этого места. Крада осталась одна.

Внезапный порыв ветра донёс запах. Не гниль и не тлен. Сладкий, тяжкий, как пар от варенья, которое перекипело и начало пригорать ко дну котла. Или… мёда, перебродившего в запечатанной кринке. И под ним — медный, высохшей крови. Но не свежей, а стародавней, въевшейся в саму землю, ставшей частью её дыхания.

Крада посмотрела под ноги и отшатнулась. Снег на тропинке был усеян алыми брызгами. Кровь? Сердце ёкнуло. Но нет, присмотревшись, поняла: тропинка усыпана всего-навсего замёрзшими ягодами рябины, алыми, будто капли крови.

Она наклонилась, сняв рукавичку, осторожно тронула раздавленную бусину. На пальце осталось красное пятно. Крада сглотнула, вытерла руку о подол, но алое пятно не исчезло — лишь растёрлось в тонкий, едва заметный след.

Селитьба раскинулась в небольшой ложбинке. Крада ждала пепелища, выжженного чёрного круга на земле. Но селение лежало перед ней, как открытая шкатулка с чужими драгоценностями, и сверкало нездоровым глянцевым лаком. Она… жила.

Девушка осторожно спустилась вниз, всё больше убеждаясь — ей не померещилось. Там, где ещё недавно царила смерть, теперь раскинулся ухоженный посад. Она замедлила шаг, прислушиваясь. Ни лая собак, ни криков детей, ни перекличек хозяек. Только мерный стук — будто кто‑то неторопливо выбивает ритм на туго натянутой коже. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, пронизывая воздух, как невидимая паутина.

Первого человека она увидела у колодца на околице. Низкорослый мужичок в зипуне мышиного цвета черпал воду. Набрал полное ведро, развернулся, поставил его на сруб. Потом вылил воду, зачерпнул снова. И снова. Он просто переливал воду из колодца в ведро и обратно. Лицо его, загорелое и морщинистое, было совершенно спокойно. В нём не читалось ни скуки, ни усталости, а только сосредоточенность на важной для него, но совершенно ненужной работе.

— Эй! — позвала Крада. Голос прозвучал хрипло, сорвался на полуслове, будто густой воздух не дал ему вырваться.

Мужик не обернулся. Он закончил движение — поднял полное ведро, бережно вылил его обратно в чёрную дыру сруба, — и только потом, с той же плавной неторопливостью, повернул голову. В глазах не было ни вопроса, ни удивления.

— Я ищу кое-кого, — выпалила Крада, впиваясь в него взглядом, пытаясь найти в глазах хоть искру, тень памяти, боли, чего угодно. — Кто в селитьбе главный?

— Он в тереме, — кивнул мужик. Слова звучали медленно, тягуче. — Иди прямо. Не ошибёшься.

И снова взялся за ворот колодца. Разговор был окончен, мужик дал ответ, больше от него ничего не требовалось. Его мир снова сузился до черпака, ворота и ведра, и в этом мире не было места ни для лишних слов, ни для лишних глаз.

Крада пошла по улице, и с каждым шагом чувство неправильности нарастало. Дома стояли ровно, будто выстроенные по линейке. Брёвна были тёмными, почти чёрными, но не от гари, а от какого‑то глухого, впитанного блеска, как у мокрого речного камня. Окна отражали небо, и Краде чудилось, что за каждым из них кто‑то неподвижно ожидает.

Её рука сама потянулась к рукояти ножа за голенищем, и от этого жеста, от шороха кожи по дереву, ей сразу стало легче. Она — вот, из плоти, с бьющимся сердцем. А это… Это было ненастоящим.

Она видела людей, которые носили вёдра, чинили плетень, везли по хрусткому снегу сани, гружённые дровами. Женщина в белом платке медленно, с бесконечным терпением вытряхивала половик.

Но что‑то было не так.

Она выбивала его о воздух, и пыль из него не летела. Крада попыталась поймать взгляд проходящей мимо старухи — та прошла мимо, не задержавшись.

Все эти лица были спокойными до пустоты, а движения — лишёнными той суетливой энергии, что отличает живых. Они не разговаривали и не смотрели прямо. Скользили взглядом мимо, словно Крады не существовало, или будто она была частью пейзажа: сугробом, деревом, тенью. Лица вроде нормальные, обычные, даже спокойные и почти красивые — и в то же время пустые, сглаженные, как если бы кто-то слишком усердно стирал с них лишние черты.

Краде вдруг показалось, что за поворотом мелькнул знакомый образ Миклая, ратая из Заставы, в той самой, расшитой невестой рубахе, окровавленный кусок которой она несколько месяцев назад нашла на этой, тогда насквозь прожжённой земле. Не смея окликнуть, потревожить эту монотонную взвесь ненастоящей жизни, она бросилась вслед за силуэтом, исчезнувшим за одной из слишком правильных изб.

То, что она приняла за Миклая, остановилось у заснеженной лавки, на которой женщина в белом платке что-то старательно месила в большом корыте. Он положил около неё засохший букетик прошлогодних цветов, обернулся, словно почувствовал умоляющий взгляд Крады.

— Добре, Мик… — слова застряли в горле.

Это была только оболочка Миклая, и дело вовсе не в том, что он её не узнал. Взгляд… Из серых, обычно с ехидным прищуром глаз старого знакомого на Краду уставилась пустота. Она, эта пустота, не задевая, пронеслась по девушке, ничего не отражая, и снова скукожилась в глубине взгляда. Оболочка Миклая кивнула и пошла куда-то дальше чуть косолапой походкой давно сгинувшего в этой земле парня.

Женщина с родимым пятном около глаза продолжала водить ладонями в своём большом корыте. Так Людва мяла тесто, но руки у женщины были чистые, она старательно вымешивала пустоту с выражением спокойного усердия на лице.