— Закончилась? — переспросила она, и в голосе её послышался тонкий, ледяной свист. — А я думала… новая начнётся.

— Не начнётся. А если тебя ведьма Рита увидит, так сразу в банку посадит для опытов.

— Чего это? Каких пытов? Зачем? — удивилась моровка.

— Посмотреть, из чего ты сложена…

Обиженная гримаса сменилась выражением живого, жадного интереса. Моровка даже привстала на цыпочки.

— И… и что увидит? — прошептала она, и в её голосе прорезалось какое-то болезненное любопытство. — Она, ведьма твоя, может… показать из чего я? А то ведь и сама не знаю. Вроде холодно, вроде мокро, а внутри… пусто, когда не играю.

— Она покажет, — хмуро пообещала Крада, меняя тактику. — Рита тебя на части разделит и всё разложит по баночкам. И будут твои глаза из одной банки смотреть, как твои другие куски изучают. Дни напролёт. Никаких игр, никаких догонялок и пряток, никаких полётов на санях. Только банка.

Тут моровка наконец нахмурилась. Мысль о скуке и неподвижности явно пришлась ей не по вкусу больше, чем идея быть разобранной.

— Не хочу в банку, — буркнула она.

— Вот и я о том, — Крада секунду подумала. — Поэтому слушай сюда. Играем в прятки. Ты должна затихариться так, чтобы тебя ни одна живая душа не заметила. Сможешь.

— Смогу, — с гордостью заявила моровка. — А если не живая?

— Чего неживая?

— Ну, если меня неживая душа заметит, что тогда? Я проиграю?

Крада опять задумалась на мгновение.

— Нет, это не считается. В общем, спрячься так, чтобы тебя никто не видел. И сиди тихо, пока я сама не позову. Поняла?

Нелюдь кивнула.

— Поняла. Вот только… Шарф-то у меня забрали, — она выразительно глянула на Краду.

— И что? Колечко получила взамен? Получила. Какие ко мне вопросы?

— Так если бы я тебя надула, у меня и колечко бы было, и шарфик. А отдать пришлось, дитё-то вцепилось — пальцы не разжать.

— Вот же шиш дырявый, — Крада надеялась, что Ярка не успела точно пересчитать всё добро в сундуках. Хотя, конечно, надежда была призрачной: Ярка бы да не успела? — Возьми себе из сундуков, что понравится, — она кивнула на упряжь. — Только что-то одно… И еще…

Она прошипела уже вслед метнувшейся к саням недевочке:

— Звать-то мне тебя как-то нужно, так?

Та обернулась с недоумением, затем вдруг в глазах зажглось понимание. И… Радость?

— Если будешь… Морой? Как тебе?

— Да норм, — кивнула та и снова устремилась к сундукам.

Вот же они все… На добро-то падкие, что люди, что нелюди…

Крада устроилась в горнице вместе с Яркой, всё равно пошептаться им нужно было немедленно, иначе подругу просто бы разорвало. Это оказалась уже знакомая светлица: уютная, с большой кроватью, венчающейся резной спинкой и ярким покрывалом из веселых лоскутов. Словно никуда Крада отсюда и не выходила: на окне чуть покачивались прозрачные занавески из тонкого невесомого полотна, из маленькой вазочки трогательно выглядывал букетик полевых цветов, высохший с осени, но не опавший.

Девушки хихикали и толкались, устраиваясь удобнее, но не зло, а совсем наоборот — с соскучившимся обожанием.

— Ну, я тебя ждала пару дней, — жарко прошептала Ярка, когда они наконец-то удобно устроились — одна к другой. — Если честно, сначала Ярынюшка со мной был, с ним по заботам ходила, у него торговля в лавках с камнями драгоценными, так что не скучала. Вся в делах…

— Он со своими камнями, а ты-то как делами занималась? — подтрунивала Крада.

— Да ты что! А следить, чтобы какая девка городищенская глаз на него не положила⁈ — искренне удивилась Ярка. — Он мне камешек подарил, — прошептала она с гордостью, — смотри.

На тонком изящном пальчике блеснул перстенёк с красным камешком. Горел, как глаз третьей ипостаси Смрага — свирепого чудо-зверя.

— Красивый, — признала Крада. — Страсть, какой горячий.

— Ну, а потом исчез Ярынюшка, как и не был. В комнате его вещей не осталось, Лукьяна сказывала, рассчитался вперёд, чтобы я могла в его комнате жить и харчеваться до весны. В общем, ушёл, подлец, но содержание оставил…

Слова прозвучали горько. Ну и как Краде признаться, что драгоценный боярин Ярынюшка — одна из голов Смрага-змея? С одной из голов, какое счастье построишь-то? Крада и то была удивлена, что злобный Ярынь о Ярке позаботился. Не шибко он влюблённую в него девушку жаловал, насколько она помнила.

— Я бы на твоём месте, — вздохнула Крада, — не очень бы Ярынюшку-то ждала.

— Ты ж знаешь его, — упрямо стояла на своём Ярка. — Неужто не вернётся? Другой обещался? Так сказал бы тогда, у него дух-то прямой.

— Прямее некуда, — Крада погладила Ярку по чёрным волосам. — Он кровь людскую пьёт, Ярка, а тебя волнует только, не обещался ли он другой.

— А кто не пьёт? — рассудительно вздохнула Ярка. — Ты с купцами или бояринами дело имела, знаешь, как богатства достаются? На крови да на страданиях. Да ладно, я точно знаю, вернется. А тогда я поскучала несколько дней, собралась, да по твоим следам и пошла. Ты ж сказала, в какую сторону, ну я и отправилась. Думала, смерть моя пришла, когда на дерево с глазами, что кроваво плачут, вышла. Руки из земли от тех слёз выросли, да как стали меня хватать за ноги. Я завизжала, Рита и появилась. Типа, либо назад воротись, либо сгибнешь тут, руками рублеными захватанная.

— И ты выбрала сгибнуть, — вздохнула Крада, зная ослиную упёртость Ярки.

— С чего это? — удивилась та. — Я ей сказала: пока тебя или Ярыня не найду, буду тут визжать так, что глаза её Страж-дерева полопаются. Ну и…

Девушки захихикали.

— Ну а ты-то? — спохватилась Ярка. — Всё ли рассказала, что случилось-то?

Крада кивнула:

— Всё, что нужно было, поведала, а если и утаила, так, значит, и не нужно…

— А в тереме этого светлейшего Наслава, там женихов подходящих, ты видела?

— Ярка! — Крада толкнула её кулаком в мягкий бок. — Ты ж по Ярыню миг назад страдала?

— Хорошо. — Ярка закрыла рот ладошкой. — Молчу.

Но молчала она недолго.

— А кречет-то, значит, — задумчиво протянула тут же, — кречет твой в окно к нам тогда бился, предупредить тебя хотел? Неужели он теперь вот так, навсегда…

Крада подумала, что Ярка никогда Волега в человечьем облике и не видела.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Ничего навсегда не бывает, пока жив. Да и потом не обязательно. Я придумаю… А ты спи давай, завтра Рита по хозяйству всех погонит с раннего утра, я её знаю.

— Я тоже теперь знаю, — улыбнулась Ярка, неожиданно громко и широко зевнув.

Раннее утро ещё не проснулось — только перевернулось на другой бок. Крада поднялась без звука, как поднимаются те, кто заранее знает: если сейчас заскрипит половица — всё пропало.

Не заскрипела.

Ярка спала, уткнувшись лбом в край полатей, смоляная блестящая прядь прилипла к белоснежной шее, длиннющие ресницы пушисто подрагивали. Крада поправила на ней весёлое лоскутное одеяло, улыбнулась, любуясь бедовой подругой. Как хорошо, что Ярка совсем не изменилась!

Девушка прокралась на цыпочках по большой горнице: там спал Варька, свернувшись клубком у печи, по-мальчишески раскинув руки, будто и во сне готов был сорваться, бежать, лететь. Крада прислушалась. Варькино сонное сопение, потрескивание старой ягушки: все её обитатели добирали самые сладкие сны перед рассветом. Ни кречета, ни Риты не было слышно, очевидно, ведьма выполнила обещание и смогла отвлечь Волега от его неустанного бдения. Натянула новую шубейку, перехватила пояс, сунула ноги в дарёные сапожки и выскользнула за дверь.

Мороз встретил её сразу, без прелюдий, — хлестнул по щекам, вцепился в ресницы. Снег под ногами был синий, хрупкий, утренний. Где-то за баней потрескивал пруд, перешёптываясь сам с собой трескучей наледью.

Сани стояли там же, где она оставила их вечером, под елями. Тёмные, будто вырубленные из ночи, с узорными полозьями, от которых тянуло ледяным холодком — живым, бодрящим. Тройка ждала молча. Кони — не кони, а что-то между зверем, духом и ветром: гривы серебряные, дыхание паром, глаза светятся ровным, спокойным светом. Рита вчера чем-то их накормила, неизвестным. Рассыпала по ладоням искрящийся порошок — не то иней, не то дроблёный лунный свет. При луне он наливался голубым сиянием, превращался в крохотные зёрна, похожие на замёрзшие слёзы. Это «зерно» не насыщало плоть, но подпитывало дух: кони пили лунный холод как воду, и гривы их начинали переливаться серебром ярче.