— А то! — хмыкнул дядька. — Живёхонькая.

Он вдруг поднялся со своего ложа, Крада только теперь заметила, что сидел ледяной бог на троне из вмёрзших в куб человеческих рук.

— А ты… Ну точно! — он хлопнул огромной рукавицей по своему колену, спрятанному под шубой-халатом. — Семя Арха! И похоже же, как сразу не узнал!

— Дядька Морок, — взмолилась Крада. — Понятнее говори, а? Я дурная девка, шалая, не всегда с первого раза твои мудрые речи понимаю.

— Морок? — он опять хмыкнул. — Бери выше, архаичная кровь. Морок — мой младшенький.

— А ты тогда кто? — это было не то чтобы невежливо, Крада могла поплатиться тут же счастливо сбереженной жизнью за то, что не узнала старшее божество, но слова уже вылетели. Она вжала голову в плечи, ожидая немедленной кары, но ничего такого не случилось.

Ледяной бог опять засмеялся, и Крада открыла глаза, благодарная Мокоши, что у этого исполина сегодня такое чудесное настроение. Его смех был похож на далёкий грохот снежной лавины — сухой, раскатистый, беззлобный, но от него на сводах зала посыпалась ледяная крошка.

— А ты бойкая, — одобрительно сказал он, поправляя шапку. — В мать, поди. Нет, я не Морок. Я… как кому слышится…. Карачун, Студень, Трескун, коли уж имена спрашиваешь. А то и ПраЗим.

Он сделал шаг вперёд, и Крада почувствовала, как воздух вокруг него уплотнился, загустел, будто сам мороз сковал ему дорожку для прогулки. Обошёл её кругом, изучая, как мастеровой разглядывает диковинную вещицу.

— Семя Арха, — повторил могучий старик задумчиво. — Из поздних побегов. Из тех, что в тёплых долинах да на княжьих подворьях пошли. У тебя в жилах и огонь капища, и снега севера, да ещё, видать, что-то от отца человеческого. Гремучая смесь. Оттого и жива здесь стоишь. В огне не горишь, в воде не тонешь…

— Ещё как… — пробормотала Крада, — и тону, и горю… А что ты, дядька Карачун-Студенец-Трескун, про моих родителей знаешь? А, прости, Празим ещё…

— Немного, — кивнул тот. — Тебе лучше дядьку своего настоящего спросить, он проснулся недавно, лютовал, правда, какое-то время, но сейчас, вроде, в норму пришёл. Может, что связное и расскажет про сестру свою. Ну, про твою мать. А об отце-то никто тебе лучше самой матери и не скажет. Кто ж его знает… Да и что за заботы у Архов за людями наблюдать?

Опять понятно только то, что совсем непонятно. Эти боги… Пробираешься к ним, едва живой остаёшься, а они какую-то бессмыслицу, ясную только им, несут. Крада вздохнула, отчаявшись разобраться в том, что этот многоименный бог имел в виду.

— Я вообще-то попросить хотела.

— Ну, проси, — просто кивнул он. — Раз живая осталась, имеешь право.

Крада собиралась про Волега сказать, чтобы клеймо птичье снять с него, но слова сами вылетели из непослушного рта:

— Деревню Бухтелки от проклятия освободи, а? Люди там хорошие, нормальные люди. За что ты им эту проклятую полынью всучил?

— Вот же, — он развёл руками. — Так они твою же… Подожди…

Многоименный нахмурился.

— Ну и что там за шум? Впустите…

В ледяной зал ворвался кречет. Весь окровавленный об осколки, с налёта врезался в стену, отскочил и тут же взмыл снова, кружа по залу, сшибая призрачные фигуры, разбрызгивая кровь по матовому льду.

— Цыц! — загремел ледяной бог, и весь зал задрожал.

Волег отпрянул, замер в воздухе, ошеломленный. И… застыл на лету, покрылся мгновенным, прозрачным, идеально гладким слоем льда. Он превратился в ещё одно ледяное изваяние, парящее в полуметре от пола, с вечным оскалом боли и бешенства.

— Это мой! — крикнула Крада. — Отпусти его!

— Вы просто настоящий бардак устроили в моём идеальном дворце, — проворчал многоименный, и Волег отмер, ожил, мелко дрожа.

Он, наконец, увидев девушку, тяжело, как камень упал рядом, с трудом дыша, и прижался окровавленной головой к ее ноге.

Трескун смотрел на них сверху вниз, поправляя свою меховую шапку.

— Ну вот, — сказал он с тяжёлым вздохом. — Пришла, нашумела, птицу свою дикую привела. Архово семя, звал я тебя? — он выглядел расстроенным, — Ну, чего просила-то? Ага, про деревню.

Ночь раскинулась над землёй бескрайним чёрным полотном, усыпанным ледяными искрами звёзд. Воздух застыл, превратившись в хрустальную тишину, которую разрывал лишь скрип полозьев по нетронутому снегу.

Ветер, рождённый в ледяных лёгких самой зимы, выл за спиной, подгоняя тройку вперёд. Он не просто щипал щёки — он вырезал на коже причудливые узоры, тут же затягивающиеся тончайшей алмазной плёнкой инея. В лицо летела хрустальная крошка, колючая и звонкая, и с каждым вздохом она оседала внутри, холодным сиянием расползаясь по жилам.

Сквозь эту ночь мчались сани, вырезанные из единой глыбы чёрного, как полярная ночь, льда. Но это был не просто лёд. В его непроглядной глубине клубились и переливались целые спиральные туманности — синие, фиолетовые, молочно-белые. Казалось, везёшь за собой кусок зимнего неба, вмёрзший в земную твердь. Полозья, тонкие и острые, как лезвия, не скользили по снегу — они резали его с тихим, удовлетворённым шипением, оставляя за собой две идеально ровные, блестящие, будто отполированные черты.

И кони… Боже пращуров, эти кони!

Их было трое. Вожак — в центре, могучий ледяной утёс. Две пристяжных — чуть меньше, изящнее, с гибкими, как плети, шеями. Кони не из плоти и крови, сотканные из хрустального зимнего света, из морозного сияния, что играет на сугробах в ясный полдень. Их гривы и хвосты — струящиеся водопады из тысяч сверкающих ледяных игл, которые звенели, как разбитое стекло, на бешеном скаку. Глаза — живые сапфиры, горящие холодным, нечеловеческим, всевидящим светом. Из широких ноздрей при каждом мощном вздохе вырывалось не парное облачко, а мелкая, колкая снежная пыль, сверкавшая в лунном свете. Их копыта, прозрачные и твёрдые, как алмаз, не стучали — они звенели, отбивая на мёрзлой земле хрустальную дробь, и там, где они касались снега, на мгновение расцветали причудливые морозные звёзды, тут же уносимые вихрем.

Упряжь — сияющая паутина из ледяных нитей, тончайших и прочнее стали. Каждая пряжка, каждый ремень переливался всеми оттенками белого и голубого. И над всем этим — непрерывный, мелодичный звон. Звенели сани, звенели полозья, пели на ветру ледяные гривы, перешептывались мириады кристалликов снега, взметаемого в неистовом беге.

Тройка неслась через спящий лес, где ветви старых елей тянулись к ним, как скрюченные костлявые пальцы, пытаясь зацепить полозья. Неслась через замерзшие поля, где снег лежал не пушистым покрывалом, а белой, натянутой кожей, под которой угадывались очертания скрытых рвов и кочек. Неслась через саму суть Морока — ту самую пору, когда мир затаивает дыхание, а граница между живым и мертвым, между теплом и холодом становится тоньше паутины. И эта тонкая грань вибрировала, гудела, грозя вот-вот лопнуть.

Крада сидела, вжавшись в спинку саней, закутанная в подаренный богом плащ из шкуры неведомого зверя — столь же белого и холодного. Дыхание застывало ледяными бусинами на ресницах. Мир вокруг превратился в размытую белую полосу, прочерченную силуэтами темных, спящих елей. Луна, полная и беспощадная, плыла над ними, словно еще один застывший конь в небесной упряжке.

А на ее плече, тяжелый и недвижный, как изваяние из темного камня, сидел кречет.

Его оперение, обычно теплое и живое под ее щекой, сейчас было гладким и холодным, будто отполированное ветрами высокогорья. Глаза, два желтых тлеющих уголька, прикованы к пути вперед. Он был частью этой ледяной сказки, ее стражем и бессловесным свидетелем.

— Волег, не дуйся! — Крада прервала торжественное молчание, так как пафос этот её уже начинал тяготить. Её голос, сиплый от мороза, упал в эту вибрирующую тишину, как камень в черную воду, — и не вызвал ни эха, ни ответа.

По ней так лучше бы своим ходом тихонько потопали, чем в этих санях, почти не касаясь земли лететь. Да вот обижать ледяного бога… Ой, не надо. Лучше уж перетерпеть его гостеприимство, чем потом разгребать последствия обиды. Да и… В общем, отказываться совсем не стоило.