Крада кивнула. Всё было до идиотизма логично. Она погладила кречета, перебравшегося ей на плечо.

— И что теперь? Она будет искать?

Лынь пожал плечами, оглядывая чащу. Воздух здесь был спёртым, пахло сырой землёй и чем-то ещё — едва уловимым, как запах железа перед грозой.

— Если и будет, то не тут. Она создана для просторов, а не этих дебрей. Мы просочились в тихую заводь, где большим рыбам не развернуться. Пока мы здесь, мы для неё — мыши под полом.

Сидевший до этого неподвижно Волег фыркнул, будто выразил своё отношение к мусикею. Впрочем, он никогда его и не скрывал.

— Нетеча должна быть близко, — сменил Лынь тему, принюхиваясь. — Чувствую знакомый жар. Пора двигаться. Чем быстрее ты уладишь свои семейные дела, — его взгляд стал тяжёлым и прямым, — тем быстрее я смогу разобраться со своими.

Он тронулся, беззвучно прокладывая путь сквозь колючий подлесок. Крада последовала за ним.

— И как собрался разбираться? — спросила она ему в спину. — Будешь извиняться?

— Не знаю, — честно бросил он через плечо. — Возможно. А может, сыграю что-нибудь старое. Ей нравилась моя мусика.

— Ты же…

— Тише, — Лынь резко замер и поднял руку. Его лицо стало неподвижным, как маска. — Слышишь?

— Смотри.

— Ну?

По каменистому берегу медленно передвигалась большая процессия. От нее исходил, нарастая, неприятный резкий гомон.

— Что там? — девушка прищурилась, закрывая рукой глаза от серебряного рассеянного света, которым не слепило, но резало невидимое за белесыми тучами солнце.

— Пока не поглядим, не узнаем, — пожал плечами Лынь.

От приближающейся толпы людей несло беспокойством. Они делали нечто странное.

Впереди шли молодые, уже вошедшие в цвет девушки, празднично наряженные в яркие сарафаны с причудливыми вышивками и разноцветные ленты. За ними — довольно большая толпа мужиков, баб и детей всех возрастов и занятий. Кажется, целая селитьба высыпала за околицу на какой-то ритуал. Били в тазы, орали, и стенали, и хохотали, всё это разносилось по равнине далеко и широко.

Праздник какой? Не похоже, их справляют в селитьбе, с полными столами и в уютном веселье. Похороны? Слишком ярко и шумно.

Процессия приближалась. Гул голосов постепенно перерастал в осознанное песнопение, а вскоре Крада начала различать слова. Их тянули на печальный распев, словно погребальный плач, но с совершенно неподходящим для погоста содержанием:

Тараканы погребали,

Вошки голосом кричали:

Ни за что не отскребу!

Лежит муха во гробу,

Вот же счастье, околела —

Всему миру надоела…

Люди пели, наряженные девки вопили по покойнику. В руках у них Крада рассмотрела что-то вроде небольших гробиков, вырезанных из тыкв, огурцов и кабачков. Процессия сравнялась с Крадой и Лынем, когда она увидела, что возглавляет ее ведун с резным посохом, который сначала потерялся среди пестрых девичьих нарядах. Он был еще не очень старый, но уже в таком возрасте, чтобы считаться опытным. Высокий, волосы — темные, перехваченные заговоренным очельем, но борода уже тронута сединой. Глаза живые, с огнем, совсем не как у ведуна Семидола из Грязюк.

Кто-то из толпы, следующей за девушками, замахал руками на путников:

— Дорогу не застите, беда случится!

Ошеломленные, они влились в это странное шествие.

Крада оказалась рядом с румяной бабой, подвязанной цветастым платком. Глаза у соседки были огромными, навыкате так, словно вот-вот выпадут и начнут самостоятельную жизнь. Но само лицо вид имело приятно добродушный, и Крада решилась спросить:

— Добре вам, мы путники, издалека идем, не знаем местной живы. Что у вас случилось? Почему все и плачут, и смеются сразу?

Та улыбнулась девушке, шепнула:

— Мух хороним.

Краде показалось, что она ослышалась. И в самом деле, в этих воплях и причитаниях, несущихся со всех сторон, тихий голос звучал еле слышно. Закладывало уши.

— Кого?

— В потешных гробиках — мертвые мухи, детишки наловили.

— Зачем? — не удержалась Крада.

Нехорошо, что они в пути на похороны попали. Пусть и потешные, но все-таки… Крада поежилась, выискивая в толпе глазами Лыня. Он затерялся среди серых и цветных рубах.

— Беда у нас, — еще тише произнесла словоохотливая новая знакомая. — Горька дурную муху проглотил. Вы проведите обряд с нами до конца. Чуть дорогу не перешли, нехорошо это…

— Ох ты ж, — понятливо кивнула Крада. — А вы требу в Капь давно посылали?

Та покачала головой:

— Не так чтобы недавно, но время еще не совсем вышло. Кабы большого горя у нас в Закрутихе не случилось, Черномора обманываем, глаз ему застим. Трое померли, вот — Горька четвертый. Он…

— Понятно, — кивнула Крада, — мор отводите.

Женщина замолчала, думая, говорить дальше или нет. Потом махнула рукой:

— Да не то чтобы мор… Тут…

Причитания и рыдания взметнулись новой волной, и Крада увидела, что процессия подошла к старому погосту, раскинувшемуся невдалеке от пологого берега. Могилки стояли аккуратными рядами, небольшие чуры на входе выглядели довольными — за кладбищем явно ухаживали, и требы возносили регулярно.

Люди остановились у погоста, не углубляясь. Крада увидела, что за оградой, довольно далеко от входа, приготовлены могилки. Их выкопали заранее — горки земли уже успели подсохнуть сверху. Несколько маленьких ям и одна — большая, в человеческую длину. Над «ненастоящим» кладбищем стоял раздражающий жужжащий гул.

Всё это при свете белого дня казалось странно-тягучим. Солнце поднялось высоко, и Краде было жарко под полушубком, и все эти свежие могилы, и жужжание над ними, и разряженная толпа, собравшаяся за оградой кладбища, словно выпадали из яви.

— Муха муху ешь, последняя сама себя съешь! — выкрикнул кто-то из разукрашенных девок, и все резко замолчали.

Крада обернулась туда, куда устремились все взгляды, и чуть не закричала, вовремя зажав рот рукой.

Возле большой могилы стоял открытый гроб, измазанный чем-то липким, оно блестело и кишело черно-желтой массой. Вокруг, неистово жужжа, роились сонмы мух и пчел. Большая часть из них прилипала к бортам, и те, что застряли, шевелили крылышками, пытаясь выбраться. От этого гроб сам казался дышащим.

И в нем лежал… живой человек. Он был крепко связан по рукам и ногам, из одежды — только вываленные в земле портки, изо рта торчал замызганный кусок плотно вбитого тряпичного кляпа. На нем были видны следы отчаянной борьбы — багровые синяки по телу, ободранные под корень ногти, сбитые костяшки пальцев, в волосах запутался мелкий мусор вперемешку с высохшими травинками. Но сейчас он лежал, не шевелясь, наверное, выдохся, исчерпав себя в этой последней драке до конца. Только щеки его, и без того впалые, беспрестанно втягивались и округлялись, словно он пытался с кляпом во рту что-то сказать. А еще — мелко подрагивал от щекотки сотен противных лапок.

— Что с ним? — Крада шепнула всё той же бабе в платке, которая с удовольствием откликалась на разговоры.

— Так миряком же через муху стал. Я ж тебе только что говорила.

— Кем⁈

— Миряком, не знаешь разве? Какой день — ничего, а как раздумается, так глядеть страшно. Вот тот же человек, а потом — раз — и вообще не тот. Посмотришь поближе, так он и вышел миряком. И жалко — мочи нет, и жутко. Такой же ведь человек, он и видит, и слышит, как и все добрые люди.

— А почему он в гробу? Живой-то?

— А увидишь, — с каким-то непонятным торжеством ответила баба.

Девки положили овощные гробики в маленькие могилки и опять хором взвизгнули:

— Муха по мухе, летите мух хоронить.

Какой-то мужик, видно, не из брезгливых, подскочил к гробу, поднимая над ним темное облако роя, выдернул из несчастного кляп.

Того внезапно затрясло, руки скрючились в судорогах, а спину выгнуло дугой. Крада не ожидала, что «живой покойник» тут же залает собакой, затем заблеет козой. Проблеявшись, «покойник» опять затих. Тело обмякло, судорога ушла. Слышны были только «потешные» причитания, которые все еще не уставали голосить девки. Остальные молча смотрели на происходящее, словно чего-то ожидали. И ведун вместе со всеми.