А сейчас тишина. Та самая, которую Крада не осознавала с тех пор, как нашла в охотничьей яме умирающего юношу. Ей стало вдруг жутковато, и девушка срочно принялась гнать чёрные тревожные мысли. Поохотится и вернётся, что это с ней? Да наверняка Волег уже сидит в избе Людвы, недовольно ероша перья, возмущённый её ночевкой возле ненавистного ему Леся.

Но у Людвы Волега тоже не оказалось. Хозяйка, как всегда суетящаяся у печки, не оборачиваясь, кинула:

— Как там Лесь? — она ловко поддела рогачом большой горшок, вытянула его из чрева печи, бухнула на шесток.

— Живой, — сказала Крада. — Кажись, оттаивает. Думаю, обойдётся. А кречет мой сегодня не возвращался?

— Не видела, — покачала головой Людва. — Как ты ушла к Митричам, он пару кругов над двором сделал, да и улетел по каким-то своим делам. Хорошо бы, если Лесь поправился. И ведь молодец какой, Варьку моего спас! Я ему теперь по гроб жизни обязана.

— А Варька где?

— Во двор снега натопить отправила, — ответила Людва. — Что ж, ему теперь и из дома из-за этих волков не выйти? Да и… У мельника собаку прямо у крыльца в будке приморозило, если к самой избе подобрался, так и в дом рано или поздно зайдёт…

Она горько скривилась и махнула рукой.

— Людва, — Крада села за стол, не скинув епанечки, сжала кулаки. — Если ты честно мне не расскажешь всё, что знаешь о пропаже Варфа, беда Варьку не минует.

Людва охнула, безвольно опустилась на стул, глаза забегали, и Крада поняла — что-то знала хозяйка. Точно знала.

— Ты знала о том, что Зора была беременной?

— Стыд-то какой, — Людва закрыла лицо руками.

— Так знала? — Крада усилила нажим.

— Пока не… — призналась хозяйка, с трудом подбирая слова. — Пока он сам не сказал. Уже после…

— Что и когда он сказал?

— После пропажи Зоры сам не свой ходил, я рассказывала уже. А потом… Ночью мне в ноги бухнулся, признался во всем. И что полюбовница его разрешиться не смогла, и что испугался — тело под лёд опустил. В ту самую полынью, которая не всем показывается. А он, понимаешь, увидел… Таила я, да. Ну пойми, для Варьки лучше — отец гулящий с полюбовницей сбежал, чем… И убийцей не назовёшь, и убийцей тоже неправильно.

— Варьку не отец зовёт, — сказала Крада. — Плод нерождённый.

Она говорила жёстко, но и Людва, покрывающая беспутного мужа, который стал хоть невольным, но убийцей, не заслуживала ничего другого. Она сидела, сгорбившись, руки всё ещё закрывали лицо, но плечи перестали трястись.

— И что теперь? — её голос прозвучал приглушённо из-под ладоней. — Зачем ему Варька? Со злобы? Почему… Оно Варьку хочет забрать?

— Забирать не придётся, если сам пойдёт, — холодно констатировала Крада. — А он идёт. Братик Варьку зовёт поиграть на веки вечные. И Лесь через это пострадал.

Она ждала, что хозяйка будет оправдываться, кричать, молить. Но Людва лишь бессильно опустила руки на колени. Вся её оборона пала за одно мгновение.

— Я знала, — прошептала она, глядя в стол. — Не про дитя… Но чувствовала, что дело нечисто. Не в Варфе дело… А теперь…

Крада вздохнула.

— Раньше нужно было Велимире сказать… Когда бы время еще оставалось, она зазря бы силу на межу от Варфа не тратила, может, и придумала бы, коли знала. Да что ж теперь-то об этом? Прошло, не догонишь. Я подумаю, а ты… А может, это ты Зору… — осенило девушку. — Из ревности?

Людва лишь бессильно помотала головой, не в силах выдавить из себя ни слова. Она смотрела на Краду пустыми, испуганными глазами.

В голове у девушки крутилось «младенец», «плод», «какие кости»…

— Шиш поганый, — выругалась она, подскочив. — А повитуха в деревне есть?

Наткнувшись на непонимание в глазах Людвы, торопливо добавила:

— Ну, тебе кто-то помогал, когда от бремени решалась?

— Так Лима, — кивнула Людва, все ещё ничего не понимая. Резкое движение Крады, кажется, даже её успокоило, по крайней мере, вывело из тупого ступора.

— И где она живёт?

— Так недалеко как раз от Митричей, дом с красной крышей. А тебе зачем?

— Кости, — выпалила Крада. — Ну она должна же знать, где у нерожденных младенцев…

Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Варька — раскрасневшийся, задыхающийся, с выпученными глазами. Всякий раз, когда он вот так вваливался, следом шли очень большие неприятности, поэтому у Крады заранее заныло сердце. И не зря.

— Волег… — с трудом выдохнул Варька.

— Что⁈ — сердце и вовсе, словно в яму ухнуло.

— Ярем видел… Сеть… Ловцы.

— Его поймали ловцы? — ахнула Людва.

— Куций Козь сдал. Тот, что орал больше всех во дворе у Митричей, — мальчик чуть отдышался и говорил теперь хоть и сбивчиво, но уже более внятно. — Они за Вороньим Граем в ложбине остановились, Ярем выследил.

— Вот же! — Крада рванулась к двери, но Людва окликнула:

— Стой! Куда ты⁈ К этим ловцам… — Она понизила голос, бросив взгляд на дверь, будто они могли услышать. — Их и в деревню-то не пускают. Своими меж себя живут. Говорят, в их сетях путается не только птица и зверь лесной. Будто и девку одну из-под Ванежек год назад к ним занесло, да так и не вернулась. Без следа. Из-за птицы себя погубишь.

— Да не птица он, — выкрикнула в сердцах Крада. — Человек!

— Зачарован⁈ — Людва ахнула. — Не может…

— Видишь, может! Ай, — Крада только махнула рукой, так как объяснять сейчас было некогда. — Да и не будь он не простой птицей… — Она на миг запнулась, но тут же выпрямилась, глядя прямо в глаза Людве. — Он товарищ мне, поняла? Я своих не бросаю.

— А ты куда? — В спину уже полетели слова хозяйки.

— Тропку покажу, — взвизгнул Варька. — Покажу и обратно.

Шли долго, солнце, уже мутное и тяжёлое, висело низко, и свет его выедал синеватые провалы в снегу, словно лизал ленивым языком древнюю, спящую под настом гниль. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег оседает на ветках. Воздух звенел от холода, но не привычным хрустальным звоном, а гулом, идущим из-под земли, из самых оцепеневших недр. Варька двигался как тень, бесшумно, указывая путь лишь кивком головы и расширенными от ярости глазами.

— Назад иди, — шикнула на него Крада, — указал, куда нужно, и домой! Матери же обещал!

— А ты дальше сама не сможешь, — заупрямился мальчишка. — Я покажу, и сразу обратно.

Они подошли к краю небольшой прогалины, ветви ежевики царапали рукава, оставляя тонкие нити паутины на коже. За буреломом тянулся запах: дым гнилого дерева, кислый пот, а под ним — железный привкус крови. Варька втянул воздух, его пальцы впились в её локоть.

— Тихо, — шепнула Крада, не отрывая взгляда от лагеря.

Показала знаком вниз. Они опустились на землю, прижимаясь к насту. Холод тут же пробрался сквозь одежду. Медленно поползли по‑пластунски. Ветви хлестали по спине, снег набивался в рукава, но девушка не отрывала глаз от лагеря, следила, как дым от кострища стелется над землёй, словно щупальца.

Варька двигался рядом, почти не дыша. Его пальцы время от времени касались её запястья, будто проверял, не исчезла ли она. Крада коротко сжимала его руку: «Всё в порядке».

Через несколько метров бурелом стал гуще. Крада замерла, оценивая укрытие: переплетённые корни, нависающие ветви, слой промёрзшего мха. Кивнула Варьке — «сюда». Они втиснулись в узкое пространство, едва достаточное, чтобы укрыться.

Варька дрожал, и Крада, боясь, что заметят пар от их дыхания, тихо прижимала его к земле.

Лагерь ловцов располагался в выдолбленной ложбине — там, где некогда, должно быть, протекал ручей, а теперь царствовали лишь лёд и туман. Шалаши вырастали из снега, слепленные из ветвей и глины, похожие на застывших зубров или на древние курганы. Дым из них не шёл — лишь тонкая струйка пара, будто дыхание спящих зверей.

Не стойбище, а гнездо стервятников. Вокруг кострища валялись узлы, сети и странные снасти: длинные шесты с петлями из конского волоса, похожие на мертвых гадюк, деревянные клети-падки, обитые грубой рогожей. На шестах висели сети, обледенелые, с прилипшими к ним перьями. Каждое перо, застывшее во льду, поблёскивало в лунном свете, как чешуя мёртвой рыбы.