В груди под ней что-то напряглось, застыло. Полёт Смрага стал осторожным, прощупывающим, будто он был зверем, учуявшим на границе своих владений чужой незнакомый запах.

Крада привстала на коленях, вглядываясь. Это гора? Но горы не плывут против ветра. Облако? Облака так не держат форму.

И тогда она увидела крыло, которое словно было самостоятельным, не относящимся ни к кому. Серо-свинцовое, как грозовое небо перед ливнем, покрытое не перьями, а чем-то вроде гигантских, окаменевших плит. Оно перемещалось тяжело, веско, разрезая воздух так, что даже здесь, за версту, Краду обдало волной тёплого, спёртого ветра, пахнущего грозой, озоном и чем-то невыразимо старым — пылью пустых пространств и холодом высот, куда не залетают даже орлы.

«Что…» — начало складываться у неё в голове, но мысль рассыпалась, не успев оформиться.

Смраг резко, почти грубо развернулся, пытаясь обойти исполина стороной. Но было поздно.

Воздух вокруг них застонал от давления. Внезапного, всеобъемлющего, вдавившего Краду обратно в чешую и заставившего её потерять на миг дыхание. Словно они влетели не в поток, а в стену из плотного, невидимого желе. Крылья Смрага, могучие и послушные секунду назад, задрожали, забились в конвульсивной попытке выгрести. Их бросило вверх, потом вниз, потом закрутило бешеной каруселью. Крада вцепилась во что-то острое, чувствуя, как мир превращается в мелькающую зелёно-белую полосу, а в ушах стоит нечеловеческий рёв — рёв Смрага, борющегося со слепой, безличной силой, что схватила их, как щепку в водовороте.

И тогда, поверх этого хаоса, раздался Голос.

Он отдавал в костях, в висках, в самом нутре, заполнив собой всё.

— СМРРРАААГГГ!!!

Голос гремел, раскалывая небо. Крада на миг остолбенела. Кто может так орать на Смрага? Каждое слово было ударом молота по наковальне мира. Крада, прижавшись к спине змея, в ужасе смотрела, как то исполинское существо — нет, не существо, явление — начало поворачиваться. Огромная, как скала, голова с клювом, способным перекусить башню, медленно развернулась в их сторону. И в глубине её, в тени, что была больше любой пещеры, вспыхнули два тусклых, но яростных огня — не глаза, а скорее памятники вселенскому недовольству.

Смраг не ответил. Он не мог, так как из последних сил боролся с бурей, которую само существо и создавало одним своим движением.

— Не делай вид, что не видишь!

Крада, несмотря на ужас, оценила комизм ситуации: как можно делать вид, что ЭТО не видишь?

— Куда ты исчез после той ночи у горящей горы? Сказал, что на минутку, за подарком, а сам… Триста лет для тебя — минутка⁈

Воздух, сжимавший их, на миг дрогнул от нового чувства — глухой, ранящей боли, которая была страшнее ярости. Внезапно голос стал другим: не раскатистым громом, а пронизывающим шёпотом, который резал слух осколками льда.

— Я ждала. Пока горы остыли. Пока на их боках выросли леса. Ждала. А ты… Ты что, забыл?

Словно в ответ на эту немыслимую мысль, Смраг наконец нашёл в вихре точку опоры. Он сделал нечто, отчего всё его тело на миг вспыхнуло синим, холодным пламенем. Воздушная стена перед ними не рухнула, но в ней возникла брешь — узкая, нестабильная, как трещина в стекле. И в эту брешь он метнулся, сложив крылья, словно нож.

Это был не полёт, а падение.

— Трус! — Рёв существа вернулся, но в нём теперь слышалась паника. Гигантская тень рванулась за ними, но её собственный размах был ей помехой. Она не могла так резко развернуться, не подняв ураган. А Смраг уже падал камнем к спасительной тверди земли, используя её гнев против неё самой.

Голос преследовал их, обрушиваясь сверху обломками фраз, каждая из которых была тяжёлым валуном:

— Пустая чешуя! Гад! Сволочь! Ты…

Дальше Крада не разобрала. Лес, вращаясь, взмыл им навстречу. Она вжалась в спину змея, чувствуя, как когти кречета впиваются ей в бёдра, и закрыла глаза. Мир превратился в грохот, в хруст и в глухой удар, от которого перехватило дух.

Тишина, наступившая потом, была оглушительной и горячей.

Первое, что Крада почувствовала — не боль, а тепло. Густое, влажное, непривычное после зимней стужи. Над ней вместо знакомых еловых лап раскинулся полог широких, кожистых листьев, пропускавших пятна ослепительного солнца. На её груди, цепко удерживая равновесие, сидел кречет. Его перья были взъерошены, золотистые глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то вверх, в просвет листвы. Кажется, Волег не пострадал, и Крада как-то сразу успокоилась.

Где-то рядом с глухим стоном оседало что-то огромное и тяжёлое — тело Смрага, принимающее иную форму.

Она открыла глаза. Над ними, высоко-высоко, в пронзительно синей, не по-весеннему глубокой выси, медленно проплывала гигантская тень. Она больше не кричала, просто удалялась, и в её силуэте, уходящем за горизонт, читалось нечто бесконечно усталое и одинокое.

Крада села. Под ней был не снег, а бурая, прошлогодняя листва, похожая на мокрую шкуру, и покрытые лишайником ветки, сломанные их падением.

Рядом, опираясь на колено, поднимался Лынь. С него сыпались труха и мох. Он был смертельно бледен, на виске темнела ссадина. Мусикей медленно обвёл взглядом чащу — незнакомую, душную, полную неясного шелеста и щебета, — и его лицо исказила усталая усмешка. Он даже не поднял глаз на небо.

— И что это было? — поинтересовалась Крада, обнаружив, что дрожат не только ноги и руки, но и голос.

— Стратим, — коротко ответил Лынь, проверяя, не сломалась ли его драгоценная свирель, которую он тут же достал из складок белой, но сейчас сильно испачканной рубахи.

— Стратим, ага, — прищурилась Крада. Отдышавшись, она вспоминала, что именно кричало обиженное существо. И, кажется, начинала понимать причину его обиды. — И кто у нас Стратим?

— Птица, — как ни в чем не бывало ответил Лынь. — Древняя птица Стратим.

— А точнее?

Кречет, закончив чистить перья, встрепенулся и взлетел на нижнюю ветку, оглядывая окрестности с высоты. Мусикей засунул свирель за пояс и тяжело вздохнул:

— Праматерь птиц. Та, что будит ветра и усыпляет ураганы. Хранительница путей воздушных. Точнее, она так себя считает.

— Это, конечно, приводит в трепет, — согласилась Крада. — Но почему Праматерь птиц и хранительница путей воздушных ругалась как подгулявший мужик, которого выбросили из чарочной?

— Ну, за такую длинную жизнь как только ругаться не научишься…

— Лынь! — Крада повысила голос. — Она ругалась именно НА ТЕБЯ.

— Вернее сказать, на Смрага, — уточнил мусикей.

— Прекрати вилять и объясни — что произошло и где мы!

Лынь отвернулся, будто узор на коре дуба таил в себе ответ куда более важный, чем глупые вопросы девчонки.

— Что ты ей сделал? — не унималась Крада. — «Триста лет для тебя — минутка?» «После ночи у горящей горы?»

— Шиш поганый, — выдохнул он с досадой, которая редко прорывалась сквозь его обычную рассеянность. — Это про то, что под хорошую выпивку лучше молчать. Даже если пьёшь не брагу, а жидкий огонь из жерла.

Он повернулся. В глазах таилось выражение человека, внезапно вспомнившего старый, позорный долг.

— Была гора, которая плевалась огнём и камнями, и невыносимая, вселенская скука. Мы разговорились. Она — вечная дева-птица, я — вечный проходимец. И под рёв земных внутренностей наговорили друг другу кучу всякого. Я, кажется, пообещал ей компанию. Надолго. А может, и насовсем. Трудно вспомнить детали. Сказал, что отлучусь на минуту по мелким делам. А «минута», видимо, затянулась. Лет на триста. Вот она и обиделась. И, знаешь, её можно понять.

— И ты про неё забыл? — уточнила Крада, поднимаясь и отряхивая хвою. Тело ломило, но всё было на месте.

— Не то чтобы забыл. Отложил в долгий ящик. А ящик, как водится, зарос паутиной. Дела, — он мотнул головой в сторону девушки и кречета, — появились другие. Более насущные.

— А сейчас вспомнил?

— Когда на нас чуть не рухнуло перо размером с амбар, память волшебным образом прояснилась, — сухо констатировал Лынь.