Просыпался последним, когда запах пекущихся оладьев уже не оставлял выбора даже самому крепкому сну. Медленно, будто сквозь тягучую воду, сползал с печи, садился за стол и терпеливо ждал, пока ему в миску положат еду. Ел он много, молча, методично, не замечая вкуса — будто выполнял важную, но скучную работу.

Потом наступало время «дел». Рита могла попросить: «Варька, дровец подкинь» или «Варька, сбегай к ручью, водицы». Он кивал — спокойно, без тени прежней готовности сорваться с места. Он делал. Ровно столько, сколько было сказано. Ни больше, ни меньше. Принесёт полено, сядет на лавку и смотрит в одну точку, будто внутри него застывают невидимые шестерёнки, ожидая следующую простую команду.

Однажды Крада попробовала его расшевелить.

— Варь, — сказала она, усаживаясь рядом на завалинке, где он грелся на солнце, неподвижный, как ящерица. — А помнишь, как мы в Бухтелках Куцему Козю студень в пим навалили?

Он медленно повернул к ней лицо. Глаза, обычно живые и острые, мутными стёклами без единой мысли отражали небо.

— Было дело, — произнёс мальчишка ровным, лишённым интонации голосом.

— Мы так хохотали тогда, — Крада, не удержавшись, хихикнула, вспоминая, как Козь ковылял, отставляя ногу в испорченном пиме. — Я до сих пор без смеха подумать не могу.

Варька пожал плечами:

— Смех — он сил много требует. А я устал.

И отвернулся, снова уставившись в пространство. Он не страдал от недостатка сил, а глубоко и безнадёжно отдыхал. Харя Отетя нашла в нём плодородную почву — мальчик, прошедший через ужас потустороннего, бегство, потерю отца и странствия с Крадой, был измотан до самого дна своей детской души. И тварь дала ему то, чего он так отчаянно жаждал, сам того не осознавая: полный покой. Отдых от чувств, от выбора, от самой необходимости хотеть.

Крада от бессилия только сильнее сжала кулаки в карманах пообтрепавшейся шубейки.

И Волег беспокоил её — он всё реже возвращался в ягушку, иногда по несколько дней летал в ведомых только ему далях. Прилетал довольный, сытый и всё более безучастный. Садился на балку у притолоки в сенях, щурился на суету, происходящую где-то под ним, внизу.

— Ну ты ещё чуть-чуть потерпи, — сказала ему Крада, протягивая ладонь с хлебными крошками.

Кречету эти крошки всегда были чем-то вроде насмешки, но он терпеливо склёвывал их с руки Крады, словно подкрепляя этим их негласный союз. Сейчас же помедлил чуть больше, чем следовало, и у девушки замерло сердце — неужели перестаёт её узнавать? Но через мгновение Волег курлыкнул, опустил голову, взял осторожно острым клювом кусочек хлеба.

— Знаю, — сказала Крада. — Я пока ничего не могу сделать, нужно оттепели дождаться. Как камни под снегом-то искать? А когда мы этого Гуся отыщем, там и сладится всё. Архаэт, дядька мой проклятый, обещался, что мама моя человеческий облик вернуть тебе постарается. Твоя не может, а вот моя — да.

Добавила с некоторой гордостью.

В сени с крыльца засунулась любопытная мордочка моровки. Слушала издалека, в тепло, конечно, не заходила. Мора всё порывалась «поиграть во что-нибудь интересное», но Крада строго-настрого запретила всякую самодеятельность. Пришлось пообещать невообразимо прекрасное приключение, только в ожидании похода к Неболтай-камню моровка вела себя довольно прилично. А Крада ломала голову, как объяснить остальным появление ещё одного «сотоварища».

Сейчас она шикнула на любопытную физиономию, опять повернулась к Волегу:

— Ты только…

— Да сколько можно! — из горницы раздался негодующий вопль Ярки, перебил просьбу Крады не забывать, что Волег всё-таки человек.

В крике было столько гнева, что Крада мгновенно распахнула дверь, залетела внутрь.

— Ты что, слепой? — орала Ярка на Варьку. — Руки отсохли? Подними! Весь пол уже в луже!

Оказалось, что Варька в пятый раз проходит мимо опрокинутого ведра, даже не пытаясь его поднять. Мальчишка медленно повернул голову. Взгляд скользнул по ведру, по луже, по разгневанной Ярке, но в нём не вспыхнуло ни досады, ни обиды.

— Ладно, — сказал он просто, голосом плоским, как доска. И пошёл дальше, к своей лавке, аккуратно переступив через лужу.

Это «ладно», абсолютно пустое, вывело Ярку из себя окончательно. Она взвилась, схватила его за плечо и рванула.

— Да очнись ты, болван! Что с тобой стало? Тебя хоть до крови отколоти — не пикнешь!

Варька позволил себя трясти. Его голова безвольно болталась, лицо оставалось спокойным. Это было страшнее любой истерики.

— Ярка, отпусти! — вмешалась Крада.

— Да посмотри на него! — Ярка, но в её голосе уже звучал не гнев, а прорывающийся ужас. Она отшатнулась. — Крада, да он же… он же пустой! Рита! Ри-та!

В этот момент с глухим стуком отъехала потайная дверка. На пороге, вся в серой пыли неведомых трав, возникла ведьма. Она одним взглядом просекла ситуацию.

— Всё, — тихо, но так, что слово повисло в воздухе гулким набатом, сказала она. — Разошлись! Ярка, собирайся, пойдёшь со мной в лес.

— Сейчас? — вытаращила глаза девушка. — Да я-то за что? Это же он всё… Будто, если ведро поднимет, переломится…

— Со мной в лес, — повторила Рита. — Ягушка от ваших ссор уже который день головной болью мается. Она и так давлением на наступление тепла реагирует, а тут ещё и вы галдите сутки напролёт. Пусть отдохнёт хоть часа два. Крада, ты на хозяйстве, поняла?

Крада кивнула. Всё это ей, конечно, совершенно не нравилось.

Ярка, огрызаясь и бросая на Варьку гневные взгляды, натянула тулупчик и пошла за Ритой, которая уже ждала на крыльце со своим любимым скрюченным посохом и пустым мешком через плечо. Дверь захлопнулась, оставив в ягушке гулкую, наполненную дыханием печки тишину.

Варька уселся на лавку, уставившись в печь. Казалось, буря прошла мимо него, её причины и следствия, даже краешком не задев.

— Ну ты и даёшь, — только и сказала Крада.

— Я устал, — повторил мальчишка то, что отвечал на все просьбы и крики всё последнее время.

Крада отвела глаза и вышла из горницы. Оставаться в тесном пространстве с Варькой, от которого словно исходили волны безнадёжной пустоты, сил не было. Воздух слабо пах теми самыми сахарными петушками, крошки которых они с Яркой ухватили в Городище на торжище. В тот самый первый день, когда и познакомились. Крада грустно улыбнулась, вспомнив, как они слизывали с ладоней сладкие прозрачные осколки.

Моровка сидела на ступеньке крыльца, поджав ножки, и смотрела на тающий снег.

— Мора, — позвала Крада, присаживаясь рядом.

Та повернула к ней свою остроносую, вечно удивлённую мордочку. Глазёнки блестели, как мокрый гравий.

— Дело есть…

Это было то самое решение, которое далось Краде с большим трудом.

— Играть будем? — возбудилась моровка.

— Ну… Считай, что будем. Нужно… мальчишку как бы… подтопить. В пруду, что за баней. Не по настоящему, но чтобы он думал, как в самом деле.

— У-у-у! — глаза моровки вспыхнули восторгом, и она даже подпрыгнула на месте. — Вот это дело! Сильно притопить?

— Нет, сильно не будем, — твёрдо сказала Крада. — Но он думать должен, что всё взаправду. Понимаешь? Надо испугать.

— А зачем? — Мора склонила голову набок. — Он и так боится, по запаху чувствую. Только страх у него… старый, холодный. Как камень на дне.

— Вот и нужно вытащить этот камень, — сказала Крада, вставая и отряхивая полы шубки. — Чтобы страх стал горячим и живым, зашипел, как вода на раскалённом камне. Тогда, может, и проснётся.

Мора, кажется, не очень поняла, но кивнула с важным видом, приняв условия игры. Смысл был ей не важен, главное — азарт, обещание бульканья, криков и общей суматохи.

— Так мне его прямо сейчас заиграть? С чего начнём?

Крада оглянулась на закрытую дверь ягушки.

— Твоё то самое дитё из проруби в Бухтелках… Нужно, чтобы этот голос позвал его снова. Оттуда, из пруда. А потом… потом как бы схватил за ногу. Слабо, но противно, как холодные пальцы.

Личико моровки озарилось хитрой, понимающей улыбкой.