— Да тут и так хватает, — отозвалась Крада, оглядываясь. Про моровку, оставленную у бани на пруду, она благоразумно промолчала. Всё равно её в дом не тащить, так чего языком чесать лишнее?
Варька сидел на лавке у печи. Странно, но он не бросился к ней, не засыпал вопросами. Просто медленно поднял глаза и кивнул без радости и удивления. С таким спокойствием… Слишком ровным, глубоким, как вода в лесном омуте в безветренный день.
— Добре.
— Ты как? — удивлённо спросила Крада. Мальчишка показался ей излишне вялым, не похожим на себя.
— Да лихорадка у него намедни случилась, — отозвалась Рита, но что-то и в её голосе заставило Краду насторожиться. Ведьма словно намекала: назревает ещё один разговор, и опять наедине.
Что за лихорадка такая, о которой нужно пошептаться отдельно?
— Ага, — подтвердила Ярка. — Наверное в санях твоих продуло, Рита еле отпоила, а сейчас как пень стал, целый день молчит, только ест да в печку смотрит, я уж думала, с ума спятил от тоски… А где сани? — внезапно насторожилась она.
— Ну… — Крада оттягивала объяснительный момент. — Там кое-кто… В общем, я цела, а вот сани… сожрали.
Рита вскинула на неё тревожный взгляд, а Ярка попятилась:
— Как сожрали? Кто? И повозку искрящую, и коней белогривых?
— Ага, — подтвердила Крада. — И их тоже. Сквожники называются, им что дерево, что лёд — всё в ненасытную дыру ухает.
— Ох… — Ярка выдохнула, с благоговейным ужасом глядя на Краду, будто та вернулась из самой утробы какой-нибудь Праматери Хаоса. — Я же даже разочек на них не успела…
Голос её задрожал от обиды.
— Все успели, даже этот, — она кивнула на молчавшего, уставившегося куда-то в окно Варьку, — даже этот заяц прокатился, а я нет!
— Вот поймаешь какого боярина, — успокоила ее Крада, — каждый день будешь на собственной повозке летать. Зимой — на расписных санях, летом — на колеснице быстроходной.
— Думаешь, таки поймаю? — обнадёжилась Ярка, тут же забыв обиду, как только о самом интересном заговорили.
— А то!
Рита тем временем уже разливала по мискам густые, дымящиеся щи. Запах ударил в нос Краде, и живот свело от внезапного, звериного голода. Все мысли — о ледяных санях, о мутных глазах Варьки, о тревожном взгляде ведьмы — отступили перед простой, могучей потребностью съесть что-то горячее.
— Бери, — Рита сунула ей в руки деревянную ложку. — Ешь и рассказывай. Не торопись.
Крада села за стол, отломила краюху тёплого, липкого от пара хлеба и обмакнула в щи. Первый глоток был почти болезненным блаженством. Тепло разлилось по всему телу, отогревая закоченевшие за дорогу пальцы.
— Ну так как, что с твоим родственником-то? — не унималась Ярка, усаживаясь напротив. Её миска остывала нетронутая, так распирало от любопытства.
— Дядька мой, — с набитым ртом ответила Крада, и её взгляд на мгновение стал отстранённым, будто она снова видела то место. — Он не человек, и, вроде, не бог. Он как… проснувшаяся гора. Говорит, что заснул, когда и людей-то не было…
— Как не было? — перебила Ярка.
— Вообще еще не было. Так вот, он спал уйму лет, а теперь очнулся, и всё вокруг него должно быть таким, каким ему удобно. И с ним… жутко. Не потому, что злой, он вообще ни на кого не похож…
— Что с Крылатым-то? — не вытерпев, перебила её обычно сдержанная Рита.
— Тут понимаешь… — Ну вот как Крада могла объяснить им, что случилось с селитьбой? — Крылатое стоит. И люди в нём есть. Только не совсем люди…
— Упыри мёртвые? — влезла опять Ярка.
— Да не упыри, — махнула рукой Крада с досадой, подбирая слова. — Они да, умерли, потом как бы ожили, но не стали залежными, а… В общем, пустые они. Непонятно зачем и двигаются. Вот порядок соблюдают, только каждый день одно и то же…
— Так как и мы, — Ярка оглянулась быстро на Риту. — Тоже каждый день… Дров натаскай, печку растопи, тесто на хлеб замеси, полки от пыли протри…
— Ну как бы да, — согласилась Крада, — только… Ну вот ты можешь полки протереть сейчас или когда стемнеет, и ветошь взять ту или другую. Ну или ничего не делать и голодной в холодной избе сидеть. А они не могут. У них каждое движение как… как… Они как камни, которые не знают, куда катятся.
— Может, и поделом, — вдруг с неожиданной злостью произнесла Рита. — Тем, кто не смог волю для защиты слабого проявить, суждено катиться без цели и назначения.
А Крада подумала, но вслух не сказала: уже две селитьбы, обидевшие её мать, Тарху, пострадали таким разным, но во всех случаях странным способом.
— Ну, — продолжила она, — дядька этот мой по имени Архаэт, он на всё смотрит как на погоду. Пришёл дождь — переждёшь, появились люди — тоже переждать можно, если поудобнее устроиться. А его мысли уже на тысячу лет вперёд или назад ушли. И от этого у него… нет возраста. Есть только огромная, тяжёлая давность.
Она замолчала, отхлебнула щей, чтобы прогнать холодок, пробежавший по спине при воспоминании.
— Так что «дядя» — это громко сказано. Скорее, знакомое зваяние, как на площадях в Городище ставят. Князей там или воевод в камне изображают. Так мой этот дядька Архаэт — такое вот зваяние, опасное, хотя да… Он очень красивый.
— Так как у вас разговор-то состоялся, с твоим этим… красивым зваянием? — кажется, Ярка сделала свою знаменитую стойку на слово «красивый». Как бы не пристала с дядей-то свести. Если ей упырь Ярынь — разлюбезный Ярынюшка… Про векового Архаэта она вообще ничего плохого и слушать не станет.
— Он посоветовал искать Гусь-камень, — быстро заговорила Крада, пока Ярка не села на свою любимую тему. — Сказал, тот к маме моей приведёт. А мне, Ярка, очень к маме нужно. Кто-нибудь про этот Гусь-камень слышал?
Она обвела взглядом честной народ. Варька всё так же безучастно глядел в окно, вяло перебирая во вспотевших ладонях краюху хлеба, Ярка не сводила с неё вытаращенных, но ничего не понимающих глаз, а Рита только коротко покачала головой:
— В наших краях такого нет. Если бы что-то подобное… Хотя…Есть тут болото Гусёк, за Мёртвой речкой. Там и правда, когда-то стаи диких гусей садились. Только болото то недоброе. И камни там есть. Один, слышала, со щелью, будто рот, из него вода сочится. Но не Гусь-камень, он по-иному зовётся. К нему раньше, ещё до битвы Чертолья и Славии, приходят те, кто сболтнул лишнего, или у кого секрет какой, который нельзя всем поведать, а хранить в себе невмочь. Он и прятал себе невысказанное. Неболтай-камень…
Крада слушала, доедая щи.
— Значит, всё равно нужно проверить. Гусёк, камень… Кое-что сходится. Варька, прогуляемся? — толкнула она мальчишку плечом.
Он кивнул, но как-то безучастно. Видно, и в самом деле лихорадка крепко прихватила, совсем недавно он бы тут же подскочил, побежал к порогу, оглядываясь: «Ну, чего ты медлишь?».
— Не сейчас, — остудила её пыл Рита. — Солнце пригрело, но земля ещё не отошла, не пройдёшь туда. Топь проснётся последней. Дай месяц. А пока… — её взгляд снова, нехотя, скользнул в угол к печи, где сидел Варька, — … пока тут дела есть.
— Опять шептаться пойдёте? — догадалась Ярка.
— А ты уши не топырь, — отрезала Рита. — Надо, значит, пойдём.
— И чего это нам знать не положено? — ехидно прищурилась девица.
— Я тебе потом скажу, — торопливо проговорила Крада. Не хотелось обижать подругу. — Правда, Рита? Если это не про Волега.
— Пойдём уже, — Рита накинула шаль, схватила с приступка одну из своих неизменных самокруток, которыми дымила, когда «шибко подумать нужно было». — Охотится твой Волег. Мышей нажрётся и спать, чего ему? Совсем на папашу своего стал похож…
Она произнесла это нарочито грубо, словно злилась на сына, что довёл и себя, и её до жизни такой. Толкнула низкую дверь и вышла во двор, не оглядываясь. Крада, бросив на Ярку взгляд, полный извинения, последовала за ней. Холодный, оттепельный воздух обнял их после избной духоты.
Рита не пошла далеко. Она остановилась прямо перед баней, у самого её угла, будто спина почерневших брёвен могла защитить их от любопытных ушей из избы. Закурила свою скрутку. Дым, густой и терпкий, смешался с тем сладковато-кислым запахом, что всегда витал около приступка.
