— Подождём. Несколько дней. Пока я не пойму, что безопасно.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. В груди разрастался холод.

— Ты расстроена, — сказал он тихо.

— Нет. Всё нормально.

— Айрис.

Он шагнул ко мне. Ближе, чем следовало. Ближе, чем позволяли правила. Я чувствовала жар его тела, запах — дым, бумага, что-то пряное. И ещё — слабый запах лекарственных трав, которыми он, видимо, мазал рану.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я подняла глаза.

Он взял меня за подбородок. Легко, почти невесомо. Большой палец провёл по скуле.

— Это временно, — сказал он. — Мы продолжим, как только я пойму, что безопасно. Обещаю.

— Обещаешь?

— Да.

Я смотрела в его золотые глаза. В них было что-то, от чего внутри разлилось тепло. Несмотря на холод подземелья. Несмотря на страх.

— Хорошо, — выдохнула я.

Он убрал руку. Отступил.

— Иди. И будь осторожна.

Я кивнула. Пошла к двери. У выхода обернулась.

Он стоял там же, смотрел мне вслед. Свет магических огней падал на его лицо, делая его почти красивым до боли.

— Киран, — сказала я.

— М?

— Ничего. Просто... спасибо.

Он усмехнулся.

— Иди уже.

Я вышла.

В коридоре остановилась, прислонилась спиной к холодной каменной стене. Закрыла глаза.

Два дня без уроков. Два дня не видеть его.

Это глупо. Это просто учёба. Просто магия.

Но сердце болело так, будто я прощалась навсегда.

---

Ночью я не спала.

Койка скрипела при каждом движении. Одеяло было тонким, колючим — из той же конюшенной ткани, что и форма прислуги. Я ворочалась с боку на бок, сбивала простыню, злилась.

Думала о нём.

О его глазах. О его голосе. О том, как он сказал «обещаю».

И о метке. О чёрной змее, ползущей к сердцу. О трёх годах.

— Три года, — прошептала я в темноту. — Как мало.

Где-то в коридоре скрипнула половица.

Я замерла.

Скрип повторился. Ближе.

Я села на койке, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. В темноте я шарила рукой по тумбочке — нашла подсвечник. Единственное, что могло сойти за оружие.

Шаги. Тихие. Осторожные. Кто-то крался под дверью.

Я замерла. Затаила дыхание.

Тень под дверью дрогнула. Кто-то стоял там, дышал.

Я вскочила, рванула дверь на себя.

Пусто.

Только в конце коридора дрогнула тень и исчезла за углом. И запах — сладкий, тяжёлый, дорогой. Тот самый, что я чувствовала на балу.

Сесилия.

Я стояла в дверях, сжимая подсвечник, и смотрела в пустой коридор. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей Академии.

— Убирайся, — прошептала я в темноту. — Оставь меня в покое.

Темнота не ответила.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол.

И просидела так до утра.

---

Утром я нашла у своей двери свёрток.

Маленький, перевязанный бечёвкой. Завёрнутый в красивую бумагу — такую используют в дорогих лавках. Я развернула дрожащими руками.

Внутри — записка. И мамин гребень.

Нет. Не мой.

Мой был в кармане. Я нащупала его через ткань — вот он, родной, с выщерблиной на ручке. А этот — точная копия. Деревянный, с теми же рунами. Но новый. Чужой.

Я развернула записку.

«Ланье не должны забывать своё место. Убирайся из Академии, пока цела. В следующий раз под дверью будет не гребень».

Почерк витиеватый, женский. И запах — тот самый, сладкий.

Сесилия.

Я сжала бумагу в кулаке. Потом разжала, разгладила, перечитала ещё раз.

«Пока цела».

Она угрожала мне. Не просто следила — угрожала.

И откуда она знает про гребень? Про маму? Про то, что для меня важно?

Я стояла посреди коридора, сжимая фальшивый гребень, и чувствовала, как внутри закипает злость. Не страх. Злость.

— Ну давай, — прошептала я. — Посмотрим, кто кого.

---

Вечером я пришла в подземелье.

Я знала, что Киран сказал не приходить. Знала, что рискую. Но не могла иначе.

Дверь была заперта. Я постучала три раза. Тишина.

— Киран, — позвала я. — Это я. Открой.

Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась.

— Айрис? — он удивился. — Я же сказал...

— Посмотри.

Я протянула ему записку и фальшивый гребень.

Он взял. Прочитал. Лицо потемнело.

— Где ты это нашла?

— Утром под дверью. Она была там ночью. Я слышала шаги.

— Ты впустила?

— Нет. Но она знает, где я живу.

Киран сжал записку в кулаке. Бумага вспыхнула золотым огнём — я даже не заметила, как он призвал магию. Пепел рассыпался по полу.

— Это не просто подозрения, — сказал он. — Это угроза.

— Я знаю.

Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Я видела, как в его глазах что-то меняется.

— Теперь мы не можем ждать, — сказал он. — Она не отстанет.

— Что будем делать?

Он подошёл ближе. Взял меня за плечи.

— Мы будем играть. Но теперь — по-крупному.

— Что ты задумал?

— Она хочет найти твою слабость. Значит, мы покажем ей ложную цель.

— Какую?

Он усмехнулся. Усмешка вышла странной — горькой и одновременно тёплой.

— Меня.

Я замерла.

— Что?

— Если она увидит, что мы часто встречаемся, если решит, что между нами что-то есть... она перестанет искать настоящую причину.

— Думаешь, она поверит?

— Поверит. — Он помолчал. — Потому что это не будет ложью.

У меня перехватило дыхание.

— Киран...

— Я не умею притворяться, Айрис. И не буду.

Он смотрел мне прямо в глаза. Без улыбки. Без игры. Просто — честно.

— Если она будет следить, она увидит правду. Что я жду тебя. Что я смотрю на тебя. Что я...

Он не договорил.

Но я поняла.

— Это опасно, — прошептала я.

— Опасно уже всё. Вопрос — что мы выберем: прятаться и ждать, пока она нас найдёт, или играть открыто.

— А если она доложит отцу? Если про нас узнают?

— Узнают про профессора и служанку? Это скандал, но не смертный приговор. А если узнают про мага Хаоса — приговор.

Я молчала. Смотрела на него. На его лицо. На шрам на боку, который я залечила. На метку, спрятанную под рубашкой.

— Хорошо, — сказала я. — Давай.

Он кивнул.

— Тогда иди. Завтра начнём.

Я вышла.

В коридоре остановилась, прислонилась спиной к стене. Прижала руки к груди — там, где сердце колотилось как бешеное.

Он сказал правду. Он не будет притворяться.

Значит...

— Боги, — прошептала я в темноту. — Помогите мне не влюбиться.

Было поздно.

Я уже влюбилась.

---

После разговора в подземелье я вернулась в свою каморку, рухнула на койку и уставилась в потолок. Темнота давила на глаза, сквозняк из щели в стене заставлял ёжиться даже под тонким одеялом, но я ничего не замечала.

Перед глазами стоял он.

«Я не умею притворяться, Айрис. И не буду».

Что это значило? Что он чувствует на самом деле? Или просто хочет, чтобы я поверила? Или...

Я зарылась лицом в подушку и застонала.

— Дура, — прошептала я в ткань. — Самая настоящая дура.

Но сердце не слушалось. Оно колотилось где-то в горле каждый раз, когда я вспоминала его глаза. То, как он смотрел на меня. То, как его пальцы касались моего подбородка.

Я перевернулась на спину. За окном (если щель в стене можно назвать окном) начинал брезжить рассвет. Серый, холодный, безнадёжный.

— Ладно, — сказала я себе. — Вставай. Работа не ждёт.

---

Утро тянулось бесконечно.

Я мыла полы в восточном крыле, драила каменные плиты щёткой, пока руки не начинали гореть. Вода в ведре быстро становилась ледяной и грязной, я меняла её, снова мыла, и так по кругу.

Мимо проходили студенты. Кто-то не замечал меня, кто-то перешагивал через ведро, не глядя, кто-то бросал короткие взгляды — и отводил глаза. Я была мебелью. Частью интерьера.

— Айрис!