— Надо же. Виктория признает ошибки. Я думал, этот день никогда не настанет. Запишу в календарь как красный день календаря, — он лениво покрутил ручку. — Извинения приняты. Свободна.

Я не сдвинулась с места. Ноги словно приросли к дорогому ковролину.

Щеки горели от стыда и злости на саму себя. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.

— Мне… — я запнулась, чувствуя, как горят глаза от подступающих слез отчаяния, но усилием воли загнала их обратно. — Мне нужна твоя помощь.

Ильдар перестал крутить ручку. Его взгляд стал острым, сканирующим.

— Помощь? От меня? Чем же я могу помочь лучшей журналистке города?

— Ты знаешь чем, Валиев! Мне нужна работа! Я в черном списке по вине твоей чокнутой семейки! Точнее, семейки твоего босса! Меня никуда не берут. Я на мели. Мне нечем платить за квартиру. Помоги мне с работой. Снимите этот блок, или… или найми меня сюда, в пресс-службу, я не знаю! Просто помоги.

Мне казалось, что я сейчас сгорю от стыда. Вывернула душу наизнанку перед этим мажором.

Ильдар смотрел на меня несколько долгих секунд. В его глазах не было жалости. Он оценивал меня. Как сломанную игрушку. Как проект.

Затем он медленно положил ручку на стол.

— Ладно, — протянул он своим фирменным бархатным баритоном, в котором скользили снисходительные нотки. — Я что-нибудь придумаю с твоей работой. Сниму блок. Может, даже устрою тебя в приличное место… если будешь хорошей девочкой.

Если будешь хорошей девочкой.

В моей голове что-то громко щелкнуло. Предохранитель перегорел, и красная пелена ярости мгновенно затопила сознание.

Хорошей девочкой?!

Мой измученный стрессом, безденежьем и отчаянием мозг выхватил из этой фразы только один смысл. Самый грязный. Самый унизительный. Он хочет, чтобы я расплатилась с ним натурой?! Он думает, что раз я приползла просить помощи, то теперь я лягу под него за строчку в резюме и зарплату?!

— Ах ты мразь… — прошипела.

Я даже не поняла, как это произошло. Инстинкты выживания сработали быстрее логики.

Моя рука метнулась к столу. Пальцы намертво вцепились в первое, что попалось под руку — тяжелый, массивный ежедневник в толстой кожаной обложке с металлическими уголками.

— ХОРОШЕЙ ДЕВОЧКОЙ?! — заорала во всё горло.

И со всей дури, вкладывая в этот бросок весь свой год унижений, всю свою боль и ярость, запустила этот кирпич прямо в его самодовольное лицо.

Бросок был идеальным. Олимпийская сборная по метанию диска удавилась бы от зависти.

Ильдар даже не успел поднять руки.

ХРЯСЬ.

Тяжелый блокнот со смачным звуком врезался ему прямо в нижнюю часть лица.

Ильдар охнул, его голова откинулась назад, и он вместе с массивным креслом едва не опрокинулся на пол. Блокнот с грохотом отлетел куда-то под стол.

Валиев резко подался вперед, хватаясь рукой за лицо. Из-под его пальцев, испачкав идеальную белую манжету дорогущей рубашки, тут же показалась яркая капля крови.

Он медленно убрал руку. Нижняя губа была разбита в кровь.

В кабинете повисла звенящая, гробовая тишина. Я стояла, тяжело дыша, сжимая пустые кулаки, и с ужасом понимала, что только что совершила нападение на человека, который мог мне помочь.

Ильдар посмотрел на свою окровавленную ладонь. Затем медленно, очень медленно поднял на меня свои темные глаза. В них больше не было насмешки. Там разгорался настоящий пожар.

— Ты… — прошипел он, слизывая кровь с разбитой губы, — …абсолютно больная, Лисицына.

— Я не больная! — пискнула, делая инстинктивный шаг назад.

Мой внутренний голос, который обычно подкидывал мне гениальные идеи для статей, сейчас бился головой о стенки черепа и орал дурниной: «БЕГИ, ВИКА! БЕГИ И МЕНЯЙ ПАСПОРТ!»

Потому что Ильдар Валиев медленно, пугающе плавно поднялся из-за стола.

Знаете те фильмы про дикую природу, где лев сначала лениво спит в саванне, а потом замечает глупую, отбившуюся от стада антилопу? И вот он встает. Никакой суеты. Только смертоносная грация и абсолютная уверенность в том, что антилопе сейчас придет конец.

Вот именно так он сейчас на меня смотрел.

Он достал из кармана брюк белоснежный носовой платок, прижал его к разбитой губе и медленно, не сводя с меня потемневших глаз, шагнул из-за стола.

— Не подходи! — я отступила еще на шаг, пока не уперлась спиной в прохладную полированную поверхность массивной дубовой двери. Отступать было некуда. Позади — коридор и секретарша-андроид, впереди — надвигающийся татарский армагеддон в испорченной кровью рубашке за тысячу баксов.

— Ты, — его голос стал низким, рокочущим, от него вибрировал воздух в кабинете, — за последние сутки нанесла мне больше физических увечий, чем все конкуренты за последние пять лет.

Он подошел вплотную. Настолько близко, что я снова почувствовала этот сводящий с ума запах кедра, дорогого табака и чистого, концентрированного мужского гнева. Он оперся одной рукой о дверь прямо над моим правым плечом, отрезая пути к отступлению. Вторая рука всё еще прижимала платок к губе.

Я вжалась в дерево, стараясь слиться с рельефом двери. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.

— А нечего было предлагать мне расплачиваться натурой! — выпалила я, вскидывая подбородок. Умирать, так с музыкой. Бешеная не сдается, даже когда загнана в угол. — «Будешь хорошей девочкой»?! Серьезно, Валиев?! Ты думал, раз я пришла просить помощи, то можно стелить мне матрас прямо тут, на столе переговоров?! Да я скорее с моста прыгну!

Ильдар замер.

Он смотрел на меня сверху вниз долгих пять секунд. Его грудная клетка тяжело вздымалась. А потом он вдруг отнял платок от лица, запрокинул голову и… застонал. Глухо, отчаянно, как человек, который понял, что разговаривает с табуреткой.

— Аллах, дай мне сил не задушить эту ненормальную прямо здесь, — пробормотал он в потолок, а затем снова впился в меня взглядом. — Лисицына. Включи свой хваленый журналистский мозг, если там еще осталась хоть пара извилин, не поврежденных дешевым шампанским.

Он наклонился так близко, что его губы — одна из которых теперь угрожающе припухла и блестела от свежей крови — оказались в паре сантиметров от моего лица.

— «Хорошей девочкой» в моем понимании — это значит не кидаться на людей с кулаками! Не бить меня коленями в пах! Не орать на весь отель, что тебя насилуют! И, мать твою, не швырять мне в лицо тяжелые предметы мебели и канцелярии!

Я моргнула. Один раз. Второй.

В ушах повис противный, тонкий звон.

— То есть… — мой голос дал предательского петуха. — Ты не имел в виду… ну… это самое?

— Это самое?! — Ильдар издал короткий, злой смешок. — Да чтобы я добровольно лег в одну постель с женщиной, у которой вместо тормозов — граната без чеки?! Я жить хочу, ненормальная! Мне еще бизнес вести!

Кабздец.

Счетчик моего позора только что пробил стратосферу и улетел в открытый космос.

Если до этого я думала, что достигла дна, то сейчас снизу даже не постучали — оттуда пробили перфоратором. Я снова всё не так поняла. Мои защитные реакции, отточенные годами борьбы за выживание, опять сыграли со мной злую шутку. Я чуть не сломала челюсть человеку, который просто попросил меня вести себя адекватно.

Валерий, если ты меня сейчас слышишь… прости. Я реально тупая.

Я опустила глаза, уставившись на его идеальный, но теперь безнадежно испорченный кровью воротник. Краска стыда залила мое лицо так, что, наверное, от моих щек можно было прикуривать.

— Я… это… — промямлила, ковыряя ногтем шов на своих джинсах. — Блин. Ну откуда мне было знать? У вас, олигархов, свой сленг. Макс Берг вон тоже начинал с «вибраций»…

— Еще раз сравнишь меня с этим ублюдком, и блок на работу покажется тебе детским утренником, — угрожающе тихо произнес Ильдар.

Он не отодвинулся. Наоборот, мне показалось, что он стал еще ближе. Его горячее дыхание коснулось моего лба. Я невольно подняла на него глаза.

Мы смотрели друг на друга секунду, две, три. В его потемневших глазах плясали такие черти, что я мысленно начала составлять завещание. На какой-то безумный, иррациональный миг мне показалось, что он сейчас не выдержит и либо поцелует меня, чтобы заткнуть, либо откусит мне нос.