В тясицу ее ждал Цукамото, сидя за низким лакированным столиком из красного дерева. На нем уже было все подготовлено для проведения церемонии.

Оябун жестом велел ей начать. Хадзуки опустилась на колени, коснулась ладонями татами и плавно склонилась в поклоне. Движения ее были безупречны, иного Цукамото не стерпел бы.

Пока она заваривала чай, он заговорил с ней:

— Твои братья делают успехи в учебе. У твоей матери дела идут хорошо, она ни в чем не нуждается.

Он всегда начинал разговор с упоминания ее родных. В его голосе не было угрозы, но Хадзуки ощущала ее.

— Я могу с ними увидеться? — ровно спросила Хадзуки, предвидя ответ.

— Пока нет. Когда братья повзрослеют, я посвящу их в якудза и устрою в корпорацию. Тогда у вас будет возможность видеться - по расписанию, под моим контролем. Ваша мать тоже будет присутствовать на семейных встречах. Ты знаешь правила, Мисава-тян.

Она кивнула, повинуясь, и, не говоря больше ни слова, разлила чай.

— Первая заварка может горчить, вторая будет мягче, — проговорила она, глядя на бело-желтоватый чай.

Цукамото взял чашку, дважды провернул ее в руках, как того требовал ритуал, и отпил. На мгновение прикрыл глаза, удовлетворенно кивнул.

— Хорошо, Мисава-тян, — оценил он чай и кивнул на вагаси — Угощайся. [和菓子 — традиционные японские сладости, подаются во время чайной церемонии].

Хадзуки послушно взяла кусочек ёкана, но не почувствовала вкуса. [羊羹 — желеобразный прямоугольник из фасоли и агара]

— Мисава-тян, ты знаешь, зачем тебя вызвали?

Она медленно подняла глаза. Отвечать сразу — проявление слабости. Молчать дольше трех вдохов — неповиновение. Хадзуки выбрала середину:

— Чтобы я напомнила себе, кто я есть.

— Чтобы ты напомнила, на что ты способна, — поправил ее оябун.

Хадзуки опустила взгляд. Настоящая чайная церемония началась.

— Застрелиться и не встать, — мрачно выругалась Касэн, провожая взглядом новенький джип с турелью на крыше, отведенный полицейскому отделу. Он выглядел как небольшой танк против развалины, что была выделена «призракам». Из плюсов только одно — бронированные стекла и кузов.

— Ты бы хотела новый автомобиль, Ягами-сан? — ровным голосом поинтересовалась Химэка, сидевшая на пассажирском сидении слева от Касэн.

— Я бы хотела функциональный транспорт, а не рухлядь, которую слышно за два квартала.

Химэка равнодушно пожала плечами:

— Мы «призраки», нам положено сливаться с толпой.

— Мы выполняем особые поручения, и заслуживаем должного снаряжения, — парировала Касэн. Резко крутанув руль, она вывернула на узкую улицу Кабукичо [歌舞伎町 — район восточного Синдзюку, известный как «город грехов» в Токио — бывшей столице Старой Японии].

Химэка промолчала и даже не дернулась от резкого поворота. Иногда Касэн пыталась ее встряхнуть таким образом. Вдавливала педаль до упора, разгоняясь свыше ста километров в час, дрифтовала. Но ее напарница оставалась невозмутима, словно ей было все равно на то, что одно неверное движение могло прервать недолгие жизни их обеих.

Днем Кабукичо терял весь свой неон — оставалась лишь грязь. Унылый и безжизненный, он превращался в рассадник для полиции. На потрескавшемся асфальте нередко валялись те, кто едва не испустил дух после ночного передоза, а в переулках еще виднелись следы недавних разборок — кровь, гильзы, тела. Формально этот район должна патрулировать полиция, но на деле они появлялись только если поступал сигнал по протоколу. Да и то выезжали с неохотой — никто не хотел возиться с теми, кого уже давно записали в отборы. Негласно этому месту давали возможность очиститься без помощи полиции. Как говорили в отделах, пусть мразь сама себя истребляет — перестреляет друг друга или подохнет от передоза.

Ночью в Кабукичо вновь просыпалась жизнь. Не все в нее возвращались. Не каждый был способен пережить новую ночь, полную плотских утех, запрещенных веществ, алкоголя и потасовок.

Слава Кабукичо закрепилась со времен Старой Японии. Прошли годы, но район не претерпел изменений, разве что преступность стала практически безнаказанной. Ночью улицы сияли кричащими неоновыми вывесками, заманивая в клубы, караоке-бары, подпольные казино и приватные чайные, где предлагались утехи, о которых не принято говорить вслух.

Касэн притормозила на узкой улочке красных фонарей. Череда чайных павильонов дремала за опущенными ролл-ставнями, затаив дыхание в ожидании своего порочного часа. Как только начнет смеркаться, металлические створки поползут вверх, открывая взгляду девушек-тядзин [茶人 — буквально «чайный человек», мастер чайного искусства].

Сидя в позе сэйдза, они притягивали взгляды яркими нарядами и наигранной застенчивостью, бросая лукавые взгляды на каждого прохожего. Девушки были похожи на кукол, что выстроены в стройных рядах из коробок в магазине игрушек.

Из тени за происходящим следили тэйсю [亭主 — хозяин чайной встречи]. Именно они вели переговоры, обсуждали оплату и вежливо провожали клиентов наверх.

Разумеется, настоящих чайных церемоний здесь не устраивали — слишком дорогой и утонченный ритуал для Кабукичо. Этот район давно забыл вкус подлинной эстетики. Полиция предпочитала закрывать на это глаза, зная, что за происходящим в Кабукичо стояли якудза. Как и десятки лет назад они вели полулегальный бизнес и наводили страх на всех, кто рискнет заикнуться о законе и порядке.

— Зачем мы здесь? — уточнила Химэка, выходя из машины вслед за Касэн.

Касэн хлопнула дверцей пикапа и бросила через плечо:

— В тату-салон. Нужно закончить татуировку.

Порыв ветра сдул челки с лица Химэки, и Касэн увидела, как у той сдвинулись брови в легком удивлении — редкость для девушки.

— Здесь? — она обвела взглядом пустующую улочку и зацепилась за кровь на стене. По характерному следу было понятно, что несколько часов назад здесь был кто-то убит выстрелом в голову.

— Здесь, — подтвердила Касэн, не вдаваясь в подробности.

Химэка не стала задавать больше вопросов. Она привыкла к странностям Касэн. Та, казалось, интуитивно ощущала, куда стоит идти, с кем говорить, кого не трогать, а кого — ликвидировать без колебаний.

Девушки прошли мимо закрытого караоке-бара, мимо заплеванного входа в стриптиз-клуб и свернули в темный переулок. В самом конце висел красный бумажный фонарь с черным иероглифом 業 — «карма». Химэка внимательным взглядом изучила его и ступеньки, ведущие в подвальное помещение. По всей видимости это и был тату-салон.

Она спустилась следом за Касэн. Та постучала в тяжелую металлическую дверь — длинный стук, три коротких, два длинных. Химэка за ее спиной едва заметно покачала головой — она не понимала отторжение Касэн к большинству современных технологий. Она пользовалась только тем, что считала безопасным. То есть почти ничем.

Дверь разблокировалась, впуская девушек в темное помещение с затхлым спертым воздухом. О стерильности здесь и не слышали. На стенах темнела плесень, по углам зеленело нечто, напоминающее радиоактивных мох, что расползался в Мертвых зонах и последние годы проникал в неблагополучные районы вроде Кабукичо.

За грязными прозрачными занавесками из полиэтилена стоял рослый мужчина в безрукавке с желтыми пятнами от пота и потертых штанах. Сальные черные волосы свисали на хмурое лицо, испещренное глубокими морщинами, приобретенными слишком рано. Он коротко кивнул Касэн и покосился на Химэку. Та была единственным ярким свежим пятном в этом духами забытом месте.

— Кого ты привела? — грубым голосом спросил мужчина.

— Напарницу, — отозвалась Касэн, снимая куртку. — Она своя.

Мужчина подошел к Химэке и, не спрашивая, взялся за нежный подбородок. Приподняв его, он повертел голову девушки, вперившись взглядом в серо-голубые тату-контуры, идущим по вискам и скулам.

— Достойная работа, — оценил он профессиональным взглядом и опалил лицо Химэки прокуренным воздухом. — Кто мастер?