Но с каждым из последних заданий Касэн было все сложнее удерживать планку. Возможно, в том, чтобы подчиниться системе и начать беспрекословно следовать протоколам, скрывалось ее спасение. Касэн предчувствовала, что скоро она по-крупному облажается. Вопрос только в том, какое дело она завалит?

— Маршрут перестроен? — хмуро съязвила Касэн, когда Химэка резко дернулась в сторону. Они почти вышли через разрушенную стену, но Химэка вновь углубилась в коридор. Капающий звук раздавался все отчетливее.

— Здесь видеокамера старого образца, — сказала Химэка, склонившись над находкой.

— Не трогай! — шумно прошептала Касэн.

В несколько прыжков она преодолела расстояние между собой и Химэкой. Камера приковала ее взгляд — старая, с открытым треснувшим дисплеем, будто человек вел съемку, но кто-то или что-то заставило его прерваться и бросить устройство.

В памяти всплыл заунывный голос одноклассника, зачитывающего хайкон кайдан из запрещенного сборника: «…найдите в даркнете запись «Последний звонок в Нихоммацу». Один сталкер решил записать на видео, что происходит в этой школе на самом деле».

Касэн схватила Химэку за руку и дернула за собой. Ее испуганный взгляд скользнул по коридору, словно боясь увидеть проступавшие силуэты школьников. Но вместо этого Касэн наткнулась на дверь одного из кабинетов, на котором было нацарапано: «Не смотри».

Она с трудом сдержала рвущийся из грудь вопль. Кто бы мог подумать, что «призрака» напугают не налетчики-Ноппэрапон и не лаборатория под Фукусимой, а воплощение детских хайкон кайданов.

И тут что-то изменилось. Капли… стихли. Будто кто-то, наконец, закрутил кран или перекрыл воду.

— Уходим, — настороженно процедила Касэн, снова дергая Химэку за рукав. Напарница безропотно следовала за ней, не задавая вопросов.

Они двинулись к проему, ускоряя шаг. Теперь коридор казался чуть более тесными. Вдалеке, в правом крыле, кто-то засмеялся. Хриплый девчачий смех, от которого мурашки побежали по коже. Он был искаженным, будто записанный на кассету и перемотанный сотни раз до разрывов в пленке.

Касэн не обернулась. Химэка тоже не сказала ни слова.

Инструкция из внутреннего кодекса Департамента №96 гласила: «Если в Мертвых зонах слышишь голос, не принадлежащий никому из вашей группы — не отвечай».

В Департаменте не верили в хайкон кайданы, они основывались на вероятности галлюцинаций и запрете идти с ними на контакт, чтобы не потерять рассудок. Галлюцинации еще никого не доводили до добра.

Они перешагнули камни и стремительно пересекли пыльную дорогу, испещренную глубокими трещинами на асфальте. Касэн показалось, что позади раздался школьный звонок, и она приказала себе абстрагироваться от детских страхов.

— Чайная, — спокойно сказала Химэка, когда они остановились у покосившегося домика. — Северный путь проложен прямо под ней, соединяя подвалы и погреба.

— Отлично, — глухо отозвалась Касэн, надеясь не встретиться там с очередными сюрпризами, которые подкидывает им Мертвая зона.

Губы Химэки тронула легкая улыбка, а ветер сдул челку, обнажая беззлобную насмешку в глазах:

— Ягами-сан, ты боишься школьных хайкон кайданов?

Касэн поморщилась:

— Укажешь это в отчете, Фудзивара-сан, и я лично вычеркну твое имя из реестра живых.

Они обменялись короткими взглядами — в них сквозила усталость, спрятанная за хрупкой иронией. Касэн нравилось, когда в Химэке проступала человечность.

Касэн протянула руку к железному кольцу на двери чайной и тяжело вздохнула, представляя, сколько еще им тащиться до пикапа. Она едва ли будет чувствовать ноги, чтобы нажимать на педали.

Они вошли в чайную, так и не обернувшись на старшую школу Нихоммацу.

Хадзуки шумно втянула лапшу. Губы обожгло острыми специями, и она поспешила заглушить пламя мэнма [メンマ — маринованные и ферментированные побеги бамбука, популярный топпинг для рамэна в Японии]. Продавщица заботливо налила в высокий стеклянный стакан холодной воды с лимоном и поставила перед ней:

— Запей, одзё [お嬢 — разговорное вежливое обращение, в переводе означает «молодая госпожа» или «девушка из хорошей семьи»].

Хадзуки благодарно улыбнулась. Под столиком о ноги терлась кошка, громко мурча, а рядом играли в онимцу-гокка внуки женщины.

— Может, у меня тоже скоро появятся дети, — задумчиво проговорила Хадзуки.

Обаасан [お婆さん — буквально «бабушка». Вежливое и теплое обращение к пожилой женщине] всплеснула полотенцем и, отбросив дела, села за маленький круглый столик под раскрытым зонтиком.

— Одзё, милая, неужели ты влюбилась? — радостно воскликнула она и подалась вперед. — Расскажи старой любопытной обаасан, кто он? Он красивый? Добрый? Хорошо к тебе относится?

Хадзуки потупила взгляд и отложила палочки. Некоторое время она молча рассматривала дольки лимона, плавающие в стакане, а затем робко поделилась:

— Он красивый, но очень уставший. Я ухаживаю за ним, готовлю для него кампо. Недавно ему стало лучше, он быстро идет на поправку. Но мы еще ни разу не говорили друг с другом… а сегодня у нас свадьба. Он все еще слишком слаб для такого большого торжества, но мы не вправе отказаться.

Обаасан поднесла к губам сухие морщинистые ладони с узловатыми суставами на пальцах. Хадзуки еще никогда не рассказывала ей о том, что происходило в ее настоящей жизни.

— Одзё… ты говоришь так, будто даже имени его не знаешь. Тебя что, выдают замуж насильно?

— Я… действительно пока не знаю, как его зовут. Но хочу верить, что этот брак к лучшему.

Обаасан с укоризной покачала головой.

— Даже в мое время договорные браки уже становились редкостью. Я вышла за Ватаро по большой любви. Нас разделяло расстояние, пересуды родни, нищета… но мы все преодолели. Любовь подарила нам пятерых детей и уже семерых внуков. Ватаро ушел из жизни три года назад, но в моем сердце он все еще рядом. Он помогает мне жить, когда становится особенно трудно. Мы были вместе больше пятидесяти лет. Полвека, одзё! — Она сделала паузу, вглядываясь в ее грустное лицо. — А ты готова стать женой человеку, имени которого даже не знаешь? С которым не обменялась и словом? Либо тебе повезет… либо придется научиться терпению и смирению — нести этот крест до конца.

Крики детей внезапно стали громче. Стража поймала неудачливых ниндзя и поволокла, скрутив руки за спиной. Кошка под ногами зашипела и бросилась прочь вдоль по улице, а солнце резко скрылось за набежавшими тучами, которых еще ни разу не было в мирке Хадзуки.

Обаасан схватила ее за руку, на удивление крепко вцепившись пальцами.

— Ты должна очнуться, Хадзуки, — не своим голосом приказала она.

Мир вокруг дрогнул. Как будто кто-то ударил молоточком по воображаемой реальности, и по ней побежали трещины. Дети исчезли, оставив после себя лишь темные тени, медленно растекающиеся по улочке. Даже кошка застыла в прыжке, будто кукловод забыл о своей марионетке.

Хадзуки повернулась к обаасан. Ее глаза полыхали пугающим огнем, в котором не было ни былого тепла, ни доброты.

— Это не твой мир. Это ловушка, понимаешь? — завывая, прошептала она. — Ты забылась. Найди себя, одзё!

Хадзуки отшатнулась, опрокидывая тарелку с недоеденным рамэном. Осколки как в замедленной съемке рассыпались под ногами, а острый бульон окропил кровью асфальт и сиро-маку [白無垢 — свадебное кимоно невесты, полностью белого цвета; символ девственности, начала нового жизненного пути и готовности принять судьбу мужа и его рода].

— Кто ты?.. — пролепетала она.

Морщинистое лицо обаасан на миг исказилось нечеловеческой болью.

— Я — это ты. А кто ты? Очнись, пока не поздно.

И с этими словами мир взорвался кровавым заревом тьмы.

***

Хадзуки резко вздохнула, как будто долгое время пробыла на глубине и только-только выплыла из-под толщи воды.