Хадзуки вышла в коридор, гулко отозвавшийся под деревянными подошвами ее дзори [草履 — традиционная японская обувь, напоминающая сандалии]. В воздухе витал сладковатый запах бонсая и чего-то более едкого — возможно, химикатов из лабораторий или стимулирующей бурды, которую все еще пили сотрудники на нижних уровнях.

Хадзуки вошла в лифт со стеклянными стенами. Сквозь одну из них открывался мрачный пейзаж: багрово-серое небо и вечный смог, который Эйфукучо отводил за пределы купола. Там, за границей цивилизации, ядовитая дымка расползалась по Мертвым зонам, отравляя и без того нелегкую жизнь изгоев.

Внизу клубились черные змеи автотрасс, вспыхивали неоновые вывески, мерцали рекламные билборды, гудели и ревели дроны. Хадзуки избегала смотреть на этот город. Эйфукучо, о котором она мечтала в детстве, теперь напоминал ей лишь о том, что она — пленница корпорации.

Створки лифта мягко разъехались, впуская Хадзуки на крышу. Здесь царила тишина — ни звука, ни запаха чужого присутствия. Она подошла к входу в купольную теплицу и подняла взгляд: протез точно сфокусировался на крошечной камере над сенсорной панелью. Датчик мгновенно установил соединение, считав уровни доступа. Совпадение было подтверждено, и дверь скользнула в сторону.

Навстречу вырвался влажный воздух, густой, наполненный ароматом жизни. Он окутал ее, как теплое покрывало, унося прочь тяжесть мыслей. Здесь, среди аккуратных рядов чайных кустов на небольшой искусственной плантации, все казалось нереальным — словно невзгоды остались где-то в другом мире, за границей сна.

Хадзуки могла бы приходить сюда каждый день, собирать листья с утра до вечера, прячась от «Нараку Индастриз» и всего, что с ней связано. Но Цукамото открывал для нее доступ лишь тогда, когда сам считал нужным.

Чайные кусты с молодыми зелеными листочками тянулись вдоль идеальных рядов, подсвеченных искусственным светом ламп. В метре над головой проходили тонкие трубы с автоматическими распрыскивателями. «Нараку Индастриз» создала идеальные условия. Единственное, для чего все еще привлекался человек, так это для сборки листьев — традиции Старой Японии требовали прикосновения живой руки. Цукамото говорил, что только так чай впитывает «правильную энергетику», и отрицал механическую сборку.

Хадзуки каждый раз хотелось плюнуть в листья, но она опасалась лишиться языка или зубов. Все, что оставалось — передавать через прикосновения как можно больше злости и дурной энергии. Цукамото, казалось, не замечал этого и лишь хвалил свежезаваренный чай, не ведая, что пьет яд из ее презрения. А Хадзуки наслаждалась этой крошечной победой — единственным, на что могла решиться.

Девушка склонилась к кусту, аккуратно защипнув два молодых листа и почку. Для сохранения эфирных масел было важно соблюдать время сбора, которое приходилось на утро.

От листьев исходил свежий травяной аромат, который должен был усилиться и преобразиться после обжарки. Оябун предпочитал ходзича любому другому зеленому чаю [焙じ茶 — японский зеленый чай, листья и стебли которого обжариваются на открытом огне].

Сбор листьев погрузил Хадзуки в почти медитативное состояние. Она внимательно выбирала молодые побеги, оставляя зрелые листья на кустах — их позже соберут другие работники для приготовления чая, предназначенного для младших членов якудза. Сотрудники корпорации, не входящие в их круг, редко имели честь попробовать настоящий чай. В моменты хорошего настроения Цукамото, бывало, устраивал акцию — в праздничные дни разрешал купить пакетик чая по щедрой скидке. Однажды он даже организовал чайную церемонию для сотрудников всех уровней — событие, ставшее почти легендой.

Внезапно чайный куст исказился помехами, исходящими от протеза. Перед взором Хадзуки всплыло напоминание о скорой чайной церемонии.

Выпрямившись и положив ладонь на затекшую поясницу, девушка придирчиво осмотрела урожай. Немного, но листьев должно было хватить на несколько человек.

Она прошлась по стройным зеленым рядам и скрывалась в хорошо вентилируемой комнатке с хойро [焙炉 — печь для обжига]. Хадзуки услышала потрескивание огня и ощутила жар — кто-то уже прогрел печь до нужной температуры. Ей это только на руку. Она не любила возиться с огнем. Языки пламени напоминали ей о детстве в Мертвой зоне. Там огонь обычно не предвещал ничего хорошего — либо сжигали мертвых, либо случалось очередное возгорание в отравленных кварталах. Тогда она вместе с матерью, еще живым отцом и младшими братьями пряталась под остатками перекрытий, прижимая к груди облезлую куклу без глаз. Ту самую, что потом сгорела вместе с телом отца. Он так и не успел выполнить положенную квоту на Фукусиме, чтобы отправить детей в Эйфукучо.

С тех пор огонь для нее остался символ утраты.

Она высыпала сочные светло-зеленые листья в металлическую жаровню, накрененную под особым углом. Хадзуки принялась обминать и перемешивать их, чтобы тепло равномерно охватило каждый побег. Когда жар становился невыносимым, она брала две деревянные лопатки.

После первой обжарки Хадзуки собрала листья из жаровни и перенесла их на стол. Собирая их руками в кучу, она с нежностью и противоречивым остервенением катала и обминала листья для равномерного распределения влаги внутри. Цукамото как-то поделился с ней мудростью — в Старой Японии верили, что чем больше прикосновений получает лист после первой обжарки, тем насыщеннее вкус чая.

Вторая обжарка была самой сложной и кропотливой. Около часа Хадзуки провела у хойро, методично перемешивая листья — то руками, то деревянными лопатками, — удаляя из них последние капли влаги. Постепенно листья приобрели насыщенный коричневый оттенок, наполнив воздух орехово-карамельным ароматом с тонкими дымными нотками.

Почти высушенные листья она аккуратно переложила в большое сито, слегка потряхивая его, чтобы избавиться от частиц нагара и сгоревшей пыли. Затем вернула их в жаровню для финальной обжарки — заключительного акцента, закрепляющего вкус. За этим последовало еще одно просеивание — последний штрих к чистоте и совершенству чая.

Перебирая еще теплые, сухие листья ходзича, Хадзуки почувствовала удовлетворение. Все получилось как надо. Теперь, когда они остынут, можно будет проводить чайную церемонию. И снова встретиться с оябуном.

***

[РЕКЛАМА: СУУ-КАСИ — ТВОЯ ПАМЯТЬ ПОД ЗАМКОМ]

«Нараку Индастри»з представляет:

СУУ-КАСИ (透過視 — прозрачное зрение) — оптический имплант, интегрируемый в радужку глаза. Незаметный снаружи, он охватывает большой функционал:

Живая память: мгновенная визуальная запись и архивирование данных.

Аналитика в реальном времени: графики, досье, поведенческий анализ, поиск информации в Сети.

Передача и прием: зашифрованные каналы, подтверждение личности по взгляду.

Интерфейс управления: движения зрачка, мысли, голосовые команды.

Технология «Память»: воспроизведение визуальных и звуковых воспоминаний.

В условиях цифрового террора и нейровзломов суу-каси долгое время считался вершиной кибербезопасности. Однако мир меняется — вместе с ним меняются и угрозы. «Нараку Индастриз» работает над совершенствованием имплантов нового поколения — татуировок. Однако, тату-импланты пока не способны полностью заменить суу-каси.

Рекомендуется комбинированное использование: суу-каси для защиты памяти и оперативного хранения, тату-импланты — для повседневных задач и адаптивной стимуляции.

«Ты не просто видишь. Ты управляешь тем, что видишь» — Синджи Цукамото

[Конец рекламы]

***

Поклонившись, Хадзуки передала обжаренные чайные листья сомелье — молчаливому юноше, имени которого она так и не знала. Цукамото уверял, что тот проверяет чай на вкус и насыщенность, чтобы не разочаровать гостей церемонии. Однако до Хадзуки не раз доходили слухи: чайный сомелье в действительности проводит экспертизу на содержание яда. Со времен Старой Японии яд считался излюбленным оружием женщин, и у Цукамото были все основания не доверять ей.