В случае прохождения всех этапов — воспитываются в государственных приютах, финансируемых за счет фонда адаптации.

3. Лотерея Императора:

Один раз в год, в день рождения Императора Камидо (神門誕辰祭), проводится национальная лотерея среди зарегистрированных несовершеннолетних в Мертвых зонах.

Победитель получает право на беспрепятственный въезд в Эйфукучо без уплаты пошлины.

До достижения совершеннолетия (20 лет) победитель воспитывается за счет государства, обучается в элитных школах и проходит программу ассимиляции.

Примечание: попытка подделки результатов скрининга, фальсификации медицинских данных или вмешательства в результаты лотереи карается высшей мерой — немедленной депортацией и занесением в реестр утраты прав на эвакуацию.

УТВЕРЖДЕНО:

Главное управление полиции Эйфукучо

Отдел стратегического контроля и реакций

神門37年5月1日

(1 мая 37 года эры Камидо)

閲覧制限 [ДОСТУП ОГРАНИЧЕН]

***

Серая зона простиралась на несколько километров вглубь, унылая и безжизненная. Ее мрачный ландшафт, где единственными яркими пятнами оставались военные посты, постепенно сменялся свалками, обугленными каркасами зданий и скелетами былой архитектуры. Власти не возводили здесь ни жилья, ни укрытий для женщин, детей и стариков. Впрочем, до старости в Мертвых зонах почти никто не доживал — по статистике, местные редко пересекали рубеж в сорок пять лет.

Изгои, оставленные на произвол судьбы, строили себе лачуги из обломков и мусора, который свозили с окраин Эйфукучо. Им доставались объедки мегаполиса — цифровой мусор, пищевые остатки, разбитые импланты. Лучшее из этого сразу уходило в руки криминальных групп.

Когда-то те посмели называть себя местными якудза. Киберсамури быстро поставили их на место. Изгои не имели права называть себя якудза. В остальном за преступностью здесь не следили. Даже Кабукичо казался на фоне этого кластера социальной деградации приличным районом с моральными устоями.

Но не все изгои поддались соблазну безнаказанности. Чтобы не одичать и не скатиться в первобытное существование, в коммунах пытались сохранить хотя бы видимость нормальной жизни. Детей разных возрастов собирали на подобие уроков — передавали им знания, сохранившиеся от прошлых поколений. С каждым годом эти знания становились все более обрывочными, но в коммунах делали, что могли.

Медициной здесь занимались минкан-рёхоси [民間療法師 — народный целитель]. Они выращивали на зараженной земле имбирь, собирали грибы мацутакэ и шиитаке, ягоды сансё и все, что могло прижиться в этой мертвой почве. Из растений готовили отвары, настои и мази.

Для жителя Эйфукучо такая медицина была бы смертельно опасна, но изгои уже много лет несли в себе радиацию. Они мутировали, приспособились к жизни в этих условиях. Не пользовались фильтратами, без страха ели добытую пищу и пили загрязненную воду. Токсины накапливались в их телах, здоровье слабело, а дети рождались со все более выраженными мутациями. Но здесь к этому привыкли. Смирились.

Когда-то, сразу после завершения эвакуации и переселения, они пытались поднять восстание. Тогда у них еще оставались силы и даже кое-какое оружие. Но бунт был подавлен. А у их потомков не осталось ни оружия, ни надежды.

Пикап притормозил у коммуны неподалеку от Фукусимы. Здесь она могла оставить машину и опросить местных жителей. Криминальные группы уже наверняка знали о их прибытии, но не посмели бы подойти близко. За ограбление и убийство людей из Эйфукучо следовало суровое наказание и принудительные работы на Фукусиме.

Касэн и Химэка вышли из пикапа и всмотрелись в развалины, которые с трудом можно было назвать даже лачугами. Было пусто и тихо, но они знали, что изгои наблюдали за ними — настороженно и с опаской. Никогда не знаешь, что принесут с собой люди из Эйфукучо.

— Тебе нужно было переодеться, — сухо заметила Касэн. Пестрое кимоно выглядело здесь насмешкой над местной убогостью. Но хуже всего то, что оно вызывало у изгоев ассоциацию с якудза. Даже сюда, в глушь, дошли слухи о том, что в «Нараку Индастриз» предпочитают традиционные одежды.

Химэка промолчала, и было непонятно — осознала она свой промах или ей было все равно.

Заметив движение, обе напряглись. Химэка первой оценила обстановку, переведя суу-касив в режим сканирования. Касэн понадобилось время, чтобы распознать в объекте тощую трехлапую собаку с болотно-зеленой шерстью. Она медленно ковыляла им навстречу, не представляя угрозы.

Химэка запустила руку в сумку и вытащила онигири. Сняв упаковку, она присела на корточки и вытянула руку, предлагая еду собаке. Та настороженно обнюхала онигири. Касэн уловила запах копченого тунца. Раскрыв пасть с тем, что осталось от коричневых гнилых зубов, собака схватила угощение и проглотила, почти не жуя. Она благодарно покосилась на Химэку и поспешила скрыться в трущобах.

— Фудзивара-сан… — пробормотала Касэн. В ее голосе не было раздражения или неодобрения, только горечь от того, что от их помощи мало толку. Сегодня эта собака будет сытая, но сколько еще дней она продержится? Животных здесь не держали, как домашних питомцев. Кто-то пускал их на похлебку, кто-то жалел и отгонял подальше от коммун — в иллюзию безопасности, а кто-то пытался натаскать и пробудить охотничьи инстинкты.

Химэка тихо, будто в ответ самой себе, проговорила:

— Мы такие же, как они. Отбросы, только отмытые.

Из глубины поселения донесся женский крик, полный боли и отчаяния. Он был похож, как если бы женщина сдерживала себя из последних сил, но вопль все равно вырвался наружу сквозь стиснутые зубы.

Касэн сделала знак рукой, и Химэка переключила режим сканера. Перед ней мгновенно прорисовалась диаграмма движения в радиусе пятидесяти метров. Несколько фигур скрывались за барьерами из гофрированной жести и плексигласа, но ни одна не приближалась. Они продолжали наблюдать. Даже жест доброты к собаке не рассеял их недоверия.

Спустя минуту из-за полуобвалившегося бетонного проема вышел мужчина. Долговязый, изможденный, в комбинезоне с нашивкой ликвидатора. К пробитому шлему были примотаны самодельные фильтраторы из использованных респираторов и трубок от капельниц — единственная защита, на которую здесь могли рассчитывать. Власти даже не удосужились обеспечить ликвидаторов средствами индивидуальной безопасности.

За его спиной показался сгорбившийся лысый мальчик. На вид ему было не больше десяти, но по впалым, потемневшим глазам становилось ясно — он старше. Дети изгоев плохо росли и развивались. Его череп казался обтянутым тонкой, грязной кожей, словно под ней не осталось ни мышц, ни крови. Вместо правого глаза — треснувшая оптическая линза, некогда бывшая частью дронового сенсора, теперь — убогий протез, найденный, вероятно, на мусорных полигонах. Касэн сомневалась, что у его родителей были средства, чтобы выкупить его у криминальных групп.

Мужчина поклонился — неглубоко, но тем не менее выказывая почтение. Он не знал, кто перед ним, осторожность не помешает.

— Йорошику онэгаишимас, — хрипло произнес он, не смея поднять взгляд [よろしくお願いします — формальное приветствие, дословно ««Прошу вашего благосклонного отношения»].

Химэка тут же поклонилась, что не удивило Касэн.

— Конбанва, — вежливо ответила она, показывая этим, что они пришли с мирными целями [こんばんは — формальное приветствие, дословно «Добрый вечер»].

Касэн запоздало повторила за ней:

— Конбанва. Меня зовут Касэн Ягами, это моя напарница — Химэка Фудзивара. С кем мы могли бы поговорить о Фукусиме? — она сознательно не стала вдаваться в подробности цели визита: не здесь, не на виду у всех.

— Зовите меня Сё, Ягами-сама, Фудзивара-сама, — вежливо представился мужчина. — А это мой сын, Цуёси. Не сочтете за дерзость, если мы с сыном пригласим вас на обед?

— Для нас это будет честью, — ответила Химэка раньше, чем Касэн успела обдумать предложение.