На Андреа Гейл есть небольшой холодильник в камбузе и двадцать тонн льда в трюме. Лед не дает испортиться наживке и продуктам по пути к промыслу, а меч-рыбе — по пути домой. (В крайнем случае им можно сохранить тело погибшего члена экипажа: как-то старый рыбак, отчаянный алкоголик, умер на борту Ханны Боден, и Линде Гринлоу пришлось спустить его в трюм, потому что Береговая охрана отказалась его эвакуировать.) Коммерческий промысел без льда просто невозможен. Без дизельных двигателей — возможно; без радионавигации, метеофаксов или гидравлических лебедок — может быть; но без льда — нет. Иного способа доставить свежую рыбу на рынок не существует. В старину рыбаки Большой Ньюфаундлендской банки заходили в Ньюфаундленд, чтобы засолить улов, прежде чем идти домой, но появление железных дорог в 1840-х изменило всё. Пищу внезапно стало возможно перевозить быстрее, чем она портилась, и ледяные компании возникли буквально за ночь, чтобы удовлетворить новый спрос. Они рубили лед из прудов зимой, упаковывали в опилки и продавали шхунам летом. Правильно упакованный лед хранился так долго — и был так ценен — что торговцы везли его даже в Индию и всё равно получали прибыль.

Спрос на свежую рыбу навсегда изменил промысел. Капитаны шхун больше не могли неспеша возвращаться домой с трюмами, полными соленой трески; теперь это была одна большая гонка. Несколько полных шхун, прибывающих в порт одновременно, могли обрушить цены и свести на нет усилия всех остальных. В 1890-х одной шхуне пришлось сбросить 200 тонн палтуса в гавань Глостера, потому что её опередили шесть других судов. Перегруженные шхуны, построенные как гоночные шлюпы, неслись домой сквозь осенние шторма под всеми парусами, с палубами, едва не уходящими под воду. Плохая погода потопила десятки этих изящных суденышек, но многие сколотили состояния. А в городах вроде Бостона и Нью-Йорка люди вдруг стали есть свежую атлантическую треску.

Мало что изменилось. Рыболовецкие суда всё так же несутся к берегу, как 150 лет назад, а небольшие лодки — те, у которых нет ледогенераторов — всё ещё закупают лёд оптом у «Кейп Понд Айс», расположенной в низком кирпичном здании между «Фелиша Ойл» и «Паризи Сифудс». Раньше «Кейп Понд» нанимала людей выпиливать огромными пилами лёд из местного пруда, но теперь его производят рядами блоками по 350 фунтов, называемых «канистрами». Они похожи на огромные версии поддонов из домашних холодильников. Их выгружают из морозильных камер в полу, скользят на лифтах, поднимают на третий этаж и тащат по проходу рабочие с огромными стальными крюками; они трудятся в холодильнике размером со здание и носят футболки с надписью: «Кейп Понд Айс — Самые Крутые Парни Около». Ледяные глыбы сбрасывают по желобу в стальной режущий барабан, где они подпрыгивают и грохочут в ужасных конвульсиях, пока все 350 фунтов не перемолотят на мелкую крошку и не выбросят через шланг в трюм коммерческого судна, стоящего снаружи.

«Кейп Понд» — одна из сотен компаний, втиснувшихся в акваторию Глостера. Суда заходят в порт, разгружают улов, а затем неделю ремонтируются и готовятся к следующему рейсу. Волна приличного размера может накрыть меч-рыболовецкое судно на несколько секунд — «Тут просто становится очень темно», — как описала опыт Линда Гринлоу — и восстановление после такой встряски может занять дни, даже недели. (Одно судно пришло в порт перекошенным). Большинство судов ремонтируют на «Глостер Марин Рэйлуэйз», слипе, работающей с 1856 года. Она состоит из массивной деревянной рамы, скользящей на стальных роликах по двум рельсам, поднимаясь из воды. Суда в шестьсот тонн ставят на кильблоки, крепят талями и вытаскивают на берег сдвоенной однодюймовой цепью, работающей от системы огромных стальных редукторов. Шестерни выточили сто лет назад, и с тех пор к ним не притрагивались. Всего три слипа: один во Внутренней гавани и два на Роки-Нек. Гавань имеет наименее мощный слип, заканчивающийся замасленным маленьким подвалом со странными, мавританского вида кирпичными арками. Другие два слипа окружены знаменитыми галереями и пиано-барами Роки-Нек. Туристы беззаботно бродят мимо механизмов, способных сорвать их летние домики с фундаментов.

Андреа Гейл подправили на Слипах, но основные работы провели в Сент-Огастине, Флорида, в 1987 году. Корму удлинили почти на три фута, чтобы разместить два топливных бака по 1900 галлонов; палубу с «китовой спиной» продлили на девять футов в корму; а стальной фальшборт по левому борту подняли и продлили на восемнадцать футов. Кроме того, на «китовую спину» поместили двадцать восемь бочек солярки, семь бочек воды и ледогенератор.

В общей сложности на «китовую спину» добавили около десяти тонн стали, топлива и оборудования. Вес прибавился высоко, примерно на восемь футов выше палубы и вдвое выше ватерлинии. Центр тяжести судна немного сместился. Теперь Андреа Гейл сидела глубже в воде и восстанавливалась после крена чуть медленнее.

С другой стороны, теперь она могла уходить в море на шесть недель. В этом, в конце концов, и был смысл; и ни один человек на борту с этим не поспорил бы.

К полудню Андреа Гейл готова: провизия и наживка убраны, баки топлива и воды заправлены под завязку, запасные бочки с тем и другим принайтовлены на «китовую спину», снасти в порядке, двигатель работает исправно. Осталось только отойти. Бобби сходит с судна, не сказав ни слова Багси — они всё ещё мрачны после ссоры — и идет через стоянку к «Вольво» Крис. Они едут через весь город к Тее и поднимаются по её ступенькам под мягким теплым дождем. Теа слышит их шаги на крыльце, приглашает войти и мгновенно считывает взгляд Крис. Мне надо кое-что сделать по делам, вернусь через пару часов, говорит она. Чувствуйте себя как дома.

Обстановка мрачная и тяжёлая. Альфред Пьер всё ещё заперт наверху с подругой и не выходит. Билли Тайн только что вернулся после двухчасового телефонного разговора с бывшей женой Джоди. Мёрф стоит у бильярдного стола, складывая кучу игрушек в картонную коробку. Этель в задней комнате плачет: денежные проблемы Бобби, фингал, месяц в океане. Гранд-Банки в октябре — не шутка, и все это понимают. Из всего атлантического флота там не наберётся и полудюжины судов.

Крис и Бобби тащат друг друга в темную спальню и ложатся на кровать. Снаружи накрапывает дождь. Крис и Бобби не видят океана, но чувствуют его запах — затхлый привкус соли и водорослей, пропитывающий весь полуостров и заявляющий права на него, как на часть моря. В дождливые дни от него не скрыться, куда бы ты ни пошел, ты вдыхаешь этот запах, и сегодня один из таких дней. Крис и Бобби лежат вместе на кровати Теи, разговаривают, курят и пытаются забыть, что это его последний день, и через час звонит телефон. Бобби вскакивает ответить. Это Салли, он звонит из «Вороньего гнезда». Пять часов, говорит Салли. Пора.

Альфред Пьер наконец спускается вниз и несмело входит в бар. Это крупный застенчивый мужчина, малоизвестный в городе, хотя люди, кажется, к нему расположены. Его девушка приехала из Мэна проводить его, и ей это дается тяжело: глаза красные, и она держится за него так, будто физически может помешать ему подняться на судно. Мёрф заклеивает свою посылку скотчем и просит Крис подбросить его по делам через весь город. Ему нужно забрать несколько фильмов. Салли в углу разговаривает с Багси, а все поздравляют старшего сына Этель, Расти, с предстоящей свадьбой на следующей неделе. К тому времени большинство присутствующих будут уже в тысяче миль вглубь Северной Атлантики.

Крис и Мёрф возвращаются через десять минут с картонной коробкой, из которой сыплются видеокассеты. На Андреа Гейл есть видеомагнитофон, и кто-то с другого судна предложил Мёрфу фильмы. Альфред сжимает в своей большой руке бутылку пива и всё бормочет о том, что не хочет идти. Салли говорит то же самое; он в жёлтом плаще у бильярдного стола объясняет Багси, что у него дурное предчувствие насчёт этой поездки. Всё из-за денег, говорит он; если бы не нужда в деньгах, я и близко не подошёл бы к этому делу.