Лоусон предполагает, что ларингоспазм предотвратил попадание воды в его легкие, пока он был без сознания. У экипажа Андреа Гейл либо случился ларингоспазм, либо легкие полностью затоплены. Они зависли, с открытыми глазами и без сознания, в затопленных отсеках судна. Темнота абсолютная, и лодка, возможно, уже направляется ко дну. В этот момент спасти этих людей могло бы только огромное количество кислорода. Они страдали, в лучшем случае, минуту или две. Их тела, прибегая ко всё более отчаянным мерам, чтобы продолжать функционировать, наконец начали отключаться. Вода в лёгких смывает вещество под названием сурфактант, которое позволяет альвеолам извлекать кислород из воздуха. Сами альвеолы, похожие на гроздья мембран на стенках легких, схлопываются, потому что кровь не может пройти через лёгочную артерию. Артерия сузилась, пытаясь направить кровь в те участки легких, где больше кислорода. К сожалению, таких участков не осталось. Сердце работает в условиях критически низкого уровня кислорода и начинает биться неравномерно — «как мешок с червями», по словам одного врача. Это называется фибрилляцией желудочков. Чем нерегулярнее бьется сердце, тем меньше крови оно перекачивает и тем быстрее угасают жизненные функции. Дети — чьи сердца относительно сильнее, чем у взрослых — могут поддерживать сердцебиение до пяти минут без воздуха. Взрослые умирают быстрее. Сердце бьётся всё менее эффективно, пока через несколько минут движение не прекращается вовсе. Живым остаётся только мозг.

Центральная нервная система не знает, что случилось с телом; она знает лишь, что в мозг поступает недостаточно кислорода. Приказы всё ещё отдаются — Дыши! Качай! Циркулируй! — но тело не может их выполнить. Если бы в этот момент человека дефибриллировали, он, возможно, выжил бы.

Ему могли бы сделать сердечно-лёгочную реанимацию, подключить к аппарату искусственного дыхания и вернуть к жизни. Тем не менее, тело делает всё возможное, чтобы отсрочить неизбежное. Когда холодная вода касается лица, импульс по тройничному и блуждающему нервам достигает центральной нервной системы и снижает скорость метаболизма. Пульс замедляется, и кровь приливает туда, где она нужнее всего, — к сердцу и черепу. Это своего рода временная спячка, которая резко сокращает потребность организма в кислороде. Медсёстры брызгают ледяной водой на лицо человека с учащённым сердцебиением, чтобы вызвать такую же реакцию.

Этот рефлекс, называемый нырятельным, усиливается общим воздействием холода на ткани — он их консервирует. Все химические реакции и метаболические процессы замедляются, становясь тягучими, как мёд, а мозгу может хватать менее половины кислорода от обычной нормы. Известны случаи, когда люди проводили подо льдом озера сорок-пятьдесят минут и выживали. Чем холоднее вода, тем сильнее нырятельный рефлекс, тем медленнее метаболические процессы и дольше время выживания. Однако экипаж Андреа Гейл оказался не в особенно холодной воде; это, возможно, добавило им пять или десять минут жизни. И всё равно рядом нет никого, кто мог бы их спасти. Электрическая активность в их мозгу становится всё слабее, пока через пятнадцать-двадцать минут не прекращается вовсе.

Тело подобно команде, которая прибегает ко всё более отчаянным мерам, лишь бы удержать судно на плаву. В конце концов последний провод замыкает, последний кусок палубы скрывается под водой. Тайн, Пьер, Салливан, Моран, Мёрфи и Шатфорд мертвы.

АЛЬБЕРТ ДЖОНСТОН, находящийся в пятидесяти милях к югу от Отмели на Мэри Т, попадает под удар через несколько часов после Андреа Гейл, но такой же силы. Первым признаком шторма становятся сильнейшие помехи на УКВ, а затем приходит ветер: тридцать, сорок, пятьдесят узлов, и в конце концов он срывает анемометр с буя №44138. Буй примерно в пятидесяти милях к северо-западу от позиции Джонстона зафиксировал пятьдесят шесть узлов, после чего его показания легли на дно графика. Скорость ветра над гребнями волн, вероятно, в полтора раза выше. Центр циклона проходит мимо Джонстона поздно 18-го числа и продолжает огибать побережье весь следующий день. Это движение избавляет Джонстона от самого страшного в шторме. А также, по его мнению, спасает ему жизнь.

Джонстон движется против ветра и волн до наступления темноты, а затем разворачивается и идёт по ветру. Он не хочет рисковать, наткнувшись в темноте на волну-убийцу, которая выбьет иллюминаторы. В ранние часы 29 октября он скользит по ветру на гребнях огромных волн, следуя за языком холодного Лабрадорского течения, а с рассветом поворачивает и снова пробивается на север. Он хочет получить достаточно простора для маневра, чтобы не войти в Гольфстрим, когда следующей ночью снова пойдёт на юг. На второй день команда с трудом пробивается на палубу, чтобы проверить люки рыбного трюма и рундука и подтянуть крепления якоря. Солнце выглянуло, тускло поблескивая на зелёной океанской глади, ветер завывал с востока, заставляя тросы стонать и посылая длинные полосы пены, летящие по воздуху. Радиоволны так сильно поглощаются насыщенным влагой воздухом, что радар перестаёт работать; в какой-то момент из ниоткуда появляется неопознанный японский меч-рыболов, луч его прожектора вонзается во мрак, и он проходит в нескольких сотнях ярдов от Мэри Т. На более крутых волнах он не успевает поднять нос и ныряет прямо в водяную стену. Виден только ходовой мостик, а затем медленно, неотвратимо его нос снова поднимается. Два судна проходят мимо друг друга без слов и знаков — ни связаться, ни помочь, — каждый пробивая свой путь сквозь ад.

За исключением той самой вылазки на палубу для проверки рыбного трюма, команда не вылезает из коек, а Джонстон прикован к полу ходового мостика, борясь с рулём и делая короткие заметки в судовом журнале. Его записи кратки, как выстрелы, описывают нескончаемый хаос за бортом. «СВ 80-100, ветер налетел, когда мы проходили западную сторону глаза», фиксирует он 29-го. «Волна 20–30 футов. Опасный Шторм движется на В 15 уз, станет стационарным, дрейфуя ЮЗ и сливаясь с Грейс» . Джонстон — один из самых метеорологически подкованных капитанов флота меч-рыболовов, и он внимательно следил за ураганом Грейс, который тихо подкрадывался вдоль побережья. В восемь утра 29-го Грейс, как и предсказывалось, сталкивается с холодным фронтом и откатывается обратно в море. Она движется чрезвычайно быстро, неся восьмидесятиузловой ветер и тридцатифутовые волны. Теперь она игрок, важный — пусть и умирающий — элемент атмосферной машины, собирающейся южнее Сейбл. Грейс пересекает 40-ю параллель днём, а в восемь вечера 29 октября ураган Грейс врезается в шторм у острова Сейбл.

Эффект мгновенный. Тропический воздух — своего рода метеорологический катализатор, способный взорвать другую погодную систему, и в течение нескольких часов после встречи с ураганом Грейс, барический градиент вокруг шторма формирует что-то вроде обрыва. Погодные карты отображают атмосферное давление так же, как топографические карты показывают высоту, и в обоих случаях, чем ближе друг к другу линии, тем круче перепад. На погодных картах Большой Ньюфаундлендской банки на ранние часы 30 октября изобары сходятся в одну чёрную массу к северу от шторма. Шторм с плотно сгруппированными изобарами характеризуется крутым барическим градиентом, и ветер будет устремляться «под уклон» с особой яростью. В случае шторма у острова Сейбл ветер начинает врываться в циклон со скоростью до ста миль в час. Как сухо отметил год спустя отчёт NOAA о катастрофе: «Опасный шторм, ранее прогнозировавшийся, стал реальностью».

Для жителей побережья в зимних штормах есть один плюс: обычно те движутся в открытом море с запада на восток. Это означает, что их поступательное движение вычитается из скорости ветра: ветер в семьдесят узлов от шторма, удаляющегося со скоростью двадцать узлов, эффективно превращается в пятидесятиузловой. Верно и обратное — поступательное движение добавляется к скорости ветра — но на Восточном побережье это происходит почти никогда. Атмосферное движение в средних широтах всегда идёт с запада на восток, и погодной системе почти невозможно преодолеть это. Штормы могут какое-то время колебаться в направлении на северо-восток или юго-восток, но они никогда по-настоящему не идут против струйного течения. Чтобы такое случилось, нужно причудливое сочетание переменных — третья шестерня в огромном небесном механизме.