Мур усаживает Байлендер в спасательную корзину, и через двадцать секунд она уже в вертолете. От прыжка до подъема — пять минут (авиационный техник Эйрс записывает все в журнал лебедки). Следующий подъем, Стимпсон, занимает две минуты, Леонарда — три. Леонард так подавлен, что представляет собой в воде безвольную ношу; Муру приходится впихивать его в корзину и заталкивать туда же ноги. Мур поднимается последним, ступая обратно в машину в 14:29. Они на месте операции едва два часа.[1]

Мур начинает снимать снаряжение, он уже наполовину стянул гидрокостюм, как вдруг понимает, что вертолет никуда не летит. Он завис по левому траверзу «Тамароа». Надев шлем, он слышит, как «Тамароа» говорит с Хесселем, просит подождать, потому что их команду с «Эйвона» еще нужно забрать. О, господи, мелькает у него. Мур снова облачается в снаряжение и занимает место у люка. Хессель решает на еще одно спасение из воды, и Мур видит, как трое береговиков, взявшись за руки, неохотно покидают судно. Даже издали они выглядят нервными. Хессель снижается и снова помещает их на шесть часов, с трудом находя такую маленькую цель в зеркале заднего вида. Мур получает кивок и прыгает в третий раз; к этому моменту он уже освоил процедуру, и вся операция занимает десять минут. Каждый береговик, оказавшись на борту, показывает Стимпсону большой палец вверх. Мур поднимается последним — «на голом крюке», как записано в отчете — и Фризман втягивает его в дверь. H-3 кренится, опускает нос и берет курс на базу.

«Когда я оказалась в вертолете, я помню, как все всматривались в наши со Сью лица, проверяя, все ли в порядке, — говорит Стимпсон. — Я помню эту напряженность, она меня действительно поразила. Эти парни были так заряжены, но в то же время они были человечны — настоящая человечность. Они брали нас за плечи, смотрели в глаза и говорили: «Я так рад, что вы живы, мы были с вами прошлой ночью, мы молились за вас. Мы волновались о вас». Когда ты на стороне спасателей, ты очень остро осознаешь жизнь и смерть, а когда ты спасенный, у тебя лишь какое-то оцепеневшее ощущение происходящего. В какой-то момент я перестала ясно видеть риск, все превратилось в сплав пережитого и увиденного».

Стимпсон не спит уже сорок восемь часов, большую часть времени — на палубе. У нее начинается бред. Она плюхается в сетчатое сиденье в хвосте вертолета и смотрит на океан, который чуть не поглотил ее. «Я видела удивительные вещи; я видела Египет и знала, что это Египет, — говорит она. — И я видела этих глиняных животных, они были над зелеными пастбищами, как в Эдемском саду. Я видела и этих глиняных животных, и великолепных живых зверей, жующих траву. И я все видела города, которые узнавала как ближневосточные».

Пока Стимпсон то проваливается в галлюцинации, то выныривает из них, H-3 пробивается домой сквозь семидесятиузловой встречный ветер. До базы — час сорок. В трёх милях от Мартас-Винъярда экипаж смотрит вниз и видит, как другой вертолёт Береговой охраны садится на безлюдный клочок суши — остров Номанс. Флоридский ярусолов «Мишель Лэйн» сел на мель с грузом меч-рыбы, и его команда провела ночь на пляже под перевёрнутым спасательным плотом. За ними выслали H-3 с авиастанции Кейп-Код, и Хессель пролетает мимо как раз в момент посадки.

Хессель приземляется в 4:40 на авиастанции Кейп-Код, а другой H-3 подходит через несколько минут. (Как выяснилось, при посадке у Номанс-Ленд воздушная волна от винтов перевернула плот и сбила с ног одного из рыбаков, потерявшего сознание. Его эвакуировали на носилках Стокса.) Почти стемнело; дождь косо струится в свете прожекторов аэродрома, а вокруг на мили темнеют низкорослые сосны. Шестерых спасённых проводят мимо телекамер и ведут в раздевалки наверху. Стимпсон и Байлендер снимают защитные костюмы, Байлендер сворачивается калачиком на диване, а Стимпсон спускается обратно. Простая радость от того, что она жива, настолько переполняет её энергией, что она едва усидит на месте. Береговики собрались с репортёрами в небольшой телевизионной комнате, и Стимпсон, зайдя туда, видит Леонарда — тот сидит на полу, прислонившись к стене, с несчастным видом. Он не произносит ни слова.

Он не хотел покидать судно, — объясняет Стимпсон местному репортёру. Оно было его домом, и всё, чем он владел, находилось на нём.

Дэйв Кулидж, пилот «Фалкона», летавший прошлой ночью, подходит к Стимпсон и пожимает ей руку. Вспыхивают лампочки фотокамер. Боже, как же мы рады видеть вас двоих, — говорит он. Ночь была долгой, я боялся, что вы не справитесь. Стимпсон отвечает с достоинством: — Когда мы услышали вас по радио, мы сказали: «Да, мы выберемся. Мы не погибнем здесь, и никто об этом не узнает».

Репортеры постепенно расходятся, и Леонард удаляется в комнату наверху. Стимпсон остается и отвечает на вопросы спасателей, которых очень интересуют отношения Леонарда с двумя женщинами. Его реакция была не совсем такой, как мы ожидали, признается один из военнослужащих Нацгвардии. Стимпсон объясняет, что она и Байлендер плохо знают Леонарда, они познакомились с ним через своего босса.

Мы с Сью работали несколько месяцев без перерыва, говорит она. Эта поездка должна была стать нашим отпуском.

Пока они разговаривают, звонит телефон. Один из пилотов "Фалкона" идет ответить. В какое время это было? – спрашивает пилот, и все в комнате замолкают. Сколько их было? Какая локация?

Без единого слова военнослужащие Береговой охраны встают и уходят, а через минуту Стимпсон слышит, как смывают воду в туалетах. Когда они возвращаются, один из них спрашивает у пилота "Фалкона", где они упали.

Южнее Монтока, отвечает он.

Гвардейцы застегивают молнии на своих летных комбинезонах и выходят из двери один за другим. Спасательный вертолет только что рухнул в пятидесяти милях от берега, и теперь пятеро военнослужащих Национальной гвардии – в воде, плывут.

"Я НЕ ЗНАЛА, что случилась беда, я просто знала, что "Андреа Гейл" должна была вот-вот вернуться", – говорит Крис Коттер, подруга Бобби Шэтфорда. – "Я легла спать, и незадолго до рассвета мне приснился сон. Я на лодке, кругом серо и мерзко, ее качает и бросает, и я кричу: БОББИ! БОББИ! Ответа нет. Я обхожу лодку, спускаюсь в рыбный трюм и начинаю копаться. Везде слизь, водоросли, какая-то склизкая дрянь. Я в истерике, схожу с ума, кричу Бобби, и наконец, докопавшись, нахожу его руку. Хватаюсь за нее, тяну его и понимаю – он мертв. А потом – звонок будильника".

Утро 30 октября; от "Андреа Гейл" не было вестей уже больше тридцати шести часов. Шторм так сконцентрирован, что немногие в Глостере – всего в нескольких сотнях миль от его эпицентра – представляют, что творится там, в океане. Крис еще какое-то время лежит в постели, пытаясь отогнать сон, наконец встает и плетется на кухню. Из ее квартиры виден залив Ипсвич, и Кристина видит воду, саму по себе холодную и серую, как гранит, накатывающую на гранитные берега Кейп-Энн. Воздух теплый, но поднимается злой ветер, меняющий направление, и Крис садится за кухонный стол, наблюдая, как он надвигается. Никто не говорил о шторме, в новостях не было ни слова. Крис курит одну сигарету за другой, наблюдая, как погода приходит с моря, и она все еще сидит тут, когда в дверь стучится Сьюзан Браун.

Сьюзан – жена Боба Брауна. Она ведёт расчёты в «Сигейл Корпорейшн» – так называется компания Брауна – и на прошлой неделе по ошибке дала Кристин не ту ведомость. Она дала ей расчет Мёрфи, который был больше, чем у Бобби Шэтфорда, и теперь пришла исправить ошибку. Крис приглашает ее войти и сразу чувствует, что что-то не так. Сьюзан кажется неловкой, оглядывается по сторонам, избегает смотреть Крис в глаза.