— Ладно, парни, говорит Билли — последний стакан. Все выпивают последний стакан.

— Ладно, ещё по одной, говорит кто-то. Все выпивают ещё по одной. Бобби пьёт текилу. Он стоит рядом с Крис, смотрит в пол, а она держит его за руку, и оба молчат. Подходит Салли и спрашивает, всё ли у них будет в порядке. Крис отвечает:

— Конечно, мы справимся, а затем добавляет: — вообще-то, я не уверена. Вообще-то нет, не думаю.

Шестеро мужчин уезжают на месяц, и кажется, будто мир рушится, унося их в новом, пустом направлении, откуда им, возможно, не суждено вернуться. Этель, стараясь держать себя в руках, обходит зал и обнимает всех мужчин. Единственный, кого она не обнимает — Альфред, потому что они не так хорошо знакомы. Бобби спрашивает у матери, могут ли они взять цветной телевизор над барной стойкой. Если Билли не возражает, говорит она.

Билли поднимает взгляд. Этель, говорит он, телевизор брать можно, но если они вместо работы будут его смотреть — немедленно за борт.

— Хорошо, Билли, хорошо, говорит Этель.

Девушка Билли замечает фингал под козырьком кепки Budweiser у Бобби и бросает взгляд на Крис. Она старой закалки, из тех, где женщины не лупят своих мужчин.

— Вы, северянки, говорит она.

— Я не хотела, говорит Крис. Это была ошибка.

Сейчас уже слишком поздно отступать. Не в буквальном смысле — любой ещё мог сорваться и выбежать за дверь, — но люди так не поступают. Они, как правило, делают то, чего от них ждут. Если бы кто-то из команды отказался сейчас, он бы просидел месяц дома, а потом пошёл бы либо на вечеринку по случаю возвращения, либо на поминки. И то, и другое было бы ужасно по-своему. Половина команды сомневается насчёт этой поездки, но всё равно идут; они переступили какую-то невидимую черту, и теперь даже самые отчаянные предчувствия их не спасут. Тайн, Пьер, Салливан, Моран, Мёрфи и Шатфорд отправляются на Большую Ньюфаундлендскую банку на Андреа Гейл.

Ладно, говорит Билли. Пора.

Все выходят через большую деревянную дверь. Дождь прекратился, и на западе даже проглянули клочки чистого неба. Бледно-голубые, в духе позднего лета. Крис и Бобби садятся в её «Вольво», Альфред с девушкой — в свою машину, а остальные идут пешком. Они пересекают Роджерс-стрит сквозь нетерпеливый поток пятничного вечернего транспорта, затем по диагонали спускаются к воротам в сетчатом заборе. За «Роуз» стоят топливные баки на железных эстакадах, лодки под брезентом и потрёпанная вывеска "Лодочный двор Картера". На одном из баков нарисованы два горбатых кита. Крис проезжает мимо небольшой группы, шины хрустят по гравию, и останавливается перед Андреа Гейл. Судно пришвартовано у небольшого причала за «Олд Порт Сифудс», рядом с пожарным катером и топливной колонкой. Бобби смотрит на неё.

— Я не хочу этого делать, говорит он. Честное слово, не хочу.

Крис держится за него на переднем сиденье своего «Вольво», а всё её имущество сложено сзади. Тогда не езжай, говорит она. Да пошло всё к чёрту! Не езжай.

— Я должен. Деньги; я обязан.

Билли Тайн подходит и облокачивается в окно машины. Всё в порядке? — спрашивает он. Крис кивает. Бобби изо всех сил сдерживает слёзы и отворачивается, чтобы Билли не видел. Ладно, говорит Билли Крис. Увидимся, когда вернёмся. Он пересекает причал и спрыгивает на палубу судна. Затем подходит Салли. Он знает Бобби почти всю его жизнь — без Бобби он, наверное, и не поехал бы — и сейчас беспокоится о нём. Беспокоится, что с Бобби что-то случится, что поездка — огромная ошибка. У вас всё нормально? — говорит он. Вы уверены?

— Да, мы в порядке, говорит Крис. Нам просто нужна минутка.

Салли улыбается, хлопает по крыше машины и уходит. У Багси и Мёрфа не было никого, с кем можно было бы задержаться, поэтому они без промедления поднимаются на борт; теперь остались только две пары в машинах. Альфред отрывается от своей девушки на переднем сиденье, выходит и идёт по причалу. Его девушка оглядывается, плачет, и замечает Крис в «Вольво». Она проводит двумя пальцами по щекам — «Да, мне тоже грустно» — а потом просто сидит, слёзы текут по её щекам. Теперь нечего больше ждать, нечего больше говорить. Бобби пытается держаться из-за остальных пятерых парней на судне, а Крис не пытается.

— Ну, мне пора, говорит он.

— Ага.

— И, Кристина, ты же знаешь, я всегда буду тебя любить.

Она улыбается ему сквозь слёзы.

— Да, знаю, говорит она.

Бобби целует её и выходит из машины, всё ещё держась за руки. Он закрывает дверь, дарит ей последнюю улыбку и идёт по гравию. По воспоминаниям Крис, он не оглядывается ни разу и скрывает лицо всю дорогу.

ПОЧТИ сразу после открытия Нового Света европейцы принялись ловить здесь рыбу. Через двенадцать лет после Колумба некий француз Жан Дени пересек Атлантику, обловил Большую Ньюфаундлендскую банку и вернулся домой с трюмом, полным трески. Через несколько лет у берегов Ньюфаундленда было столько португальских судов, что их король счёл необходимым ввести импортную пошлину, чтобы защитить местных рыбаков. Говорили, что трески было столько, что она замедляла ход кораблей.

Трески не было в *таком* изобилии, но ради неё определённо стоило пересекать Атлантику. И её было легко транспортировать: команды солили её на борту, сушили по возвращении домой, а затем продавали сотнями тысяч. Другой способ — плыть с двумя экипажами: один ловит рыбу, а другой заготавливает улов на берегу. Рыбу распарывали вдоль, а затем раскладывали на стеллажах, называемых "вешала", чтобы она просолилась всё лето в ньюфаундлендском воздухе. В любом случае результатом был плотный брусок белка, с которым можно было обращаться так же грубо, как с подошвой, а затем вымачивать до съедобного состояния. Вскоре европейские суда заходили в Северную Атлантику, ведя чрезвычайно прибыльную — хотя и опасную — торговлю.

Первые пятьдесят лет европейские державы довольствовались рыбалкой у Ньюфаундленда и не трогали побережье. Это были изрезанные, мрачные места, которые, казалось, сулили лишь шанс напороться на скалы. Затем, в 1598 году, французский маркиз Троиль де Мегуз извлёк шестьдесят каторжников из французских тюрем и высадил их на безжизненной песчаной косе Сейбл к югу от Новой Шотландии. Предоставленные сами себе, мужчины охотились на диких быков, строили хижины из обломков кораблекрушений, вытапливали рыбий жир и потихоньку перебили друг друга. К 1603 году в живых осталось лишь одиннадцать человек, и этих несчастных привезли обратно во Францию и представили королю Генриху IV. Они были одеты в звериные шкуры, а их бороды доходили до груди. Король не только помиловал их, но и назначил денежное вознаграждение в возмещение страданий.

Примерно в это же время европейцы впервые увидели Кейп-Энн. В 1605 году великий французский исследователь Самюэль де Шамплен продвигался на юг от залива Каско в Мэне, когда обогнул скалистые выступы островов Тэтчерс, Милк и Солт и бросил якорь у песчаного пляжа. Аборигены нарисовали ему карту побережья южнее, и Шамплен продолжил исследование остальной части Новой Англии, вернувшись на Кейп-Энн в следующем году. На этот раз он пробирался на север вдоль побережья в скверную осеннюю погоду, когда укрылся в естественной гавани, пропущенной им в прошлую поездку. Его встретили абенаки, некоторые из которых носили обрывки португальской одежды, выменянной сто лет назад, и они разыграли целое представление гостеприимства, прежде чем устроить внезапную атаку из леса Истерн-Пойнта. Французы легко отбили нападение, и в последний день сентября 1606 года, пока индейцы махали им вслед с берега, а дубы и клёны ржавели в осенних красках, Шамплен снова отплыл. Из-за защищённых бухт и обилия моллюсков он назвал это место "Бопор" — Добрая Гавань. Семнадцать лет спустя группа англичан вошла в Бопор, оценила местное изобилие трески и бросила якорь. Это был 1623 год.

Судно финансировала компания Дорчестер — группа лондонских инвесторов, желавших получить выгоду от богатств Нового Света. Их идея заключалась в том, чтобы основать поселение на мысе Анн, которое поддерживало бы флот: лодки ловили бы рыбу всю весну и лето, а осенью возвращались в Европу. Береговая команда должна была построить пригодную для жизни колонию и сушить улов по мере его поступления.