Тем временем, в пятистах милях к востоку, флот меченосцев нещадно треплет шторм. На судне Альберта Джонстона команда так напугана, что лишь смотрит видео. Сам Джонстон не отходит от штурвала и пьет много кофе; как большинство капитанов, он неохотно уступает штурвал, пока погода не уляжется. На Андреа Гейл Билли, вероятно, встает к штурвалу, а остальная команда спускается вниз, пытаясь забыться. Кто-то курит травку, чтобы успокоиться, кто-то спит или пытается уснуть. Другие просто лежат на койках, думая о семьях, подругах или о том, как им не хочется, чтобы все это происходило.
— Я представляю это так, — говорит Чарли Рид, пытаясь вообразить последний вечер на борту Андреа Гейл". — Парни внизу читают книжки, и тут судно черпает полный борт. Они вылетают на мостик и спрашивают: "Эй, шкипер, че там творится?", а Билли отвечает что-то вроде: "Продвигаемся, парни, продвигаемся". Если Билли идет по волне, это должен быть чертовски страшный гон. Порой ныряешь с гребня такой волны, и она просто уходит из-под тебя. Судно просто падает. Лучше встречать волны носом — так хоть видишь, что на тебя надвигается. Больше ничего не поделаешь.
Из людей на судне у Багси, Мёрфи и Билли самый большой морской стаж — тридцать четыре года на всех, причем большая часть вместе. Дома у Билли есть фотография: они втроем в море с гигантским меч-рыбой. На нем болотные сапоги, спущенные до голени, он сидит на люковом закрытии и стальным крюком разевает рыбе пасть. Смотрит прямо в камеру. Багси чуть позади Билли, голова набок, исхудавший и неприкаянный, как Христос на Туринской плащанице. Мёрфи на заднем плане, щурится от морского блеска, и он заметно огромен даже в мешковатых рыбацких болотниках.
Все эти люди не раз были на волосок от гибели в море, но рекорд Мёрфи хуже всех. Рост шесть два, вес 250 фунтов, весь в татуировках и, по всей видимости, неубиваем. Как-то мако схватила его за руку на палубе, и друзьям пришлось забить акулу до смерти. Его эвакуировал вертолет Береговой охраны. Другой раз, когда он выметывал ярус, заблудший крюк вонзился ему в ладонь, вышел с другой стороны и впился в палец. Никто этого не видел, и его стащило за борт в море. Он лишь смотрел, как корпус его судна становится все меньше над ним, молясь, чтобы кто-то заметил пропажу. К счастью, другой матрос обернулся через секунды, понял, что случилось, и втащил его, как меч-рыбу. "Я думал, все, мам", — сказал он позже матери. — "Думал, приплыл".
Самый страшный случай произошел душной, безветренной ночью у мыса Канаверал. Мёрфи попытался поспать на палубе, но было слишком жарко, и он спустился вниз, проверить, не лучше ли там. Кондиционер, однако, сломался, и он вернулся наверх. Он дремал, когда оглушительный скрежет металла поднял его на ноги. Судно рыскнуло набок, и вода хлынула в трюм. Впереди по носу в воде вырисовывалась обтекаемая темная громада. Когда трюмные помпы запустились и судно стабилизировалось, они осветили его прожекторами: их протаранила рубка британской атомной подлодки. Она пробила пробоину в корпусе и смяла койку Мёрфи, как консервную банку.
Пережив столько катастроф, Мёрфи стоял перед выбором: считать себя везунчиком или понять, что его смерть — лишь вопрос времени. Он решил, что вопрос времени. Когда он встретил жену, Дебру, то прямо сказал, что не доживет до тридцати; она все равно вышла за него. У них родился малыш, Дейл-младший, но брак распался, потому что Дейл-старший вечно пропадал в море. А за несколько недель до того, как наняться на Андреа Гейл, Мёрфи заехал к родителям в Брейдентоне на прощание, оставившее тягостное чувство. Мать напомнила, что ему надо поддерживать полис страхования жизни — включая погребальные расходы — а он лишь пожал плечами.
— Мам, брось ты переживать, как меня хоронить, — сказал он. — Я умру в море.
Мать опешила, но они поговорили еще, и в какой-то момент он спросил, хранит ли она его школьные кубки. "Конечно, храню", — ответила она.
— Ну так смотри, сохрани их для моего сына, — сказал он и, поцеловав на прощание, ушел.
— Дыхание перехватило, — говорит его мать. — И вот он ушел — в одну минуту был здесь, в следующую уже за дверью. Я даже подумать не успела. Он был грубый, крепкий мужик. Не домосед, одним словом.
В конце июня Мёрфи уехал в Бостон поездом. (Он боялся летать.) С собой он взял "Радость кулинарии", подаренную матерью, потому что любил готовить на судах. Он отнес свое шерстяное одеяло к Дебре постирать, но забыл забрать, и Дебра сложила его, убрав до его возвращения. Он обещал быть дома к второму ноября, чтобы отвести ее ужинать в день рождения. "Смотри, будь", — сказала она. После первого рейса он позвонил ей, сказал, что заработал больше шести тысяч и вышлет Дейлу-младшему посылку. Родителям он не звонил, так как Дебра сказала, что позвонит за него. Он поговорил с сыном, потом попрощался с Деброй и положил трубку.
Это было 23 сентября. Андреа Гейл должна была отойти через несколько часов.
К десяти часам средняя скорость ветра достигла сорока узлов с северо-северо-востока, порывы вдвое сильнее, и поднялась огромная волна. Андреа Гейл — судно с прямоугольной кормой, то есть без сужения или закругления, и оно скорее въезжает на гребень попутной волны, чем рассекает ее. Каждый раз, когда большая волна поднимается к корме, Андреа Гейл срывается в сторону, и Билли приходится бороться со штурвалом, чтобы не допустить поворота лагом. Поворот лагом — когда судно разворачивается бортом к волнам и опрокидывается. Полностью груженные стальные суда не выправляются после поворота лагом; они заполняются водой и тонут.
Если Билли все еще идет по волне, то волны почти непрерывно захлестывают его корму, и возникает реальный риск, что сорвет крышку люка или водонепроницаемую дверь. А чтобы стало хуже, у волн исключительно короткий период: вместо того чтобы накатывать каждые пятнадцать секунд, они теперь идут каждые восемь-девять. Чем короче период, тем круче волновые склоны и ближе они к обрушению; сорокапятифутовые обрушающиеся волны куда разрушительнее катящейся зыби вдвое больше. Согласно данным буя #44139, максимальные высоты волн на 28 октября совпали с исключительно малыми периодами как раз около десяти часов. Это сочетание, которое судно размером с Андреа Гейл долго не выдержит. Непременно к десяти — если не раньше, но уж точно не позже — Билли Тайн должен был решить развернуть свое судно против волн.
Если и есть маневр, от которого у капитана волосы встают дыбом, так это разворот при большой волне. Судно оказывается бортом к волнам — в положении "лагом" — на полминуты или около того, а этого с лихвой хватает для опрокидывания. Даже авианосцы рискуют, будучи лагом при сильном волнении. Если Билли попытается развернуться так поздно во время шторма, он бы убедился, что палуба свободна, и дал бы полный ход при повороте. Андреа Гейл легла бы в сильный крен, и Билли вглядывался бы в иллюминаторы, пытаясь разглядеть, что на них надвигается. При удаче он бы выбрал затишье между волнами, и они бы без проблем легли на встречный курс.
Билли прошел через множество штормов и, вероятно, развернул судно раньше вечером, может, еще до разговора с Барри. В любом случае, это важный момент: это значит, они перестали идти домой и просто пытаются выжить. В каком-то смысле Билли больше не у штурвала — условия командуют, и он может лишь реагировать. Если опасность можно представить как сужающийся выбор, то выбор Билли Тайна только что сократился на ступень. Неделю назад он мог бы повернуть к берегу раньше. Днем ранее мог бы уйти на север, как Джонстон. Час назад мог бы запросить по радио, есть ли рядом другие суда. Теперь электрические помехи сделали УКВ практически бесполезным, а однополосник работает лишь на большое расстояние. Это не столько ошибки, сколько неспособность заглянуть в будущее. Никто, даже Служба погоды, не знает наверняка, что сделает шторм.
